Материал: iaponiia_ezhegodnik_2021_tom_50

Kiknadze D. G. Setsuwa in Russian Japanese Studies

(Н. И. Конрад, Е. М. Колпакчи, Е. Д. Поливанов, А. А. Холодович). Японоведы приступили к изучению истории японской литературы, к переводам классических произведений, а также произведений современных писателей, особенно пролетарской литературы 1930 х гг. (Н. И. Конрад, А. Е. Глускина, Н. А. Невский, Н. И. Фельдман). К 1940-м гг. в японоведении в основном уже сформировалась советская марксистская школа [Лещенко (сост.) 1998].

Впервые чуть более подробно памятник жанра сэцува Кондзяку моногатари-сю: освещается во вступительной статье отечественного япониста-филолога, переводчика Е. М. Пинус (1914–1984) к разделу японской литературыв сборникепереводовклассическойлитературы ДальнегоВостока[Пинус1975,с.508].Вэтомжеизданиибылиопубликованы рассказы из «Стародавних повестей» в переводе япониста, переводчика Виктора Соломоновича Сановича (1939–2020) [Старо-

давние повести 1975, с. 649–657].

В 1978 г. в сборнике статей Николая Иосифовича Конрада (1891– 1970) «Избранные труды. Литература и театр» встречается упоми-

нание о Кондзяку моногатари-сю:, Удзи сю:и моногатари и Кокон тё:мондзю:, однако эти упоминания носят сугубо фрагментарный характер в контексте развития хэйанской литературы и появления простонародных сюжетов. В этом же сборнике в главе «Кодан и ракуго в эпоху Эдо» к рассказам сэцува автор обращается лишь в контексте изучения корней театрального жанра ракуго, чуть подробнее останавливаясь на структуре Удзи сю:и моногатари [Конрад 1978,

с. 134; 228].

Примечательно, что в своей ранней монографии «Японская литература в образцах и очерках», изданной еще в 1927 г., Н. И. Конрад тщательнорассматриваетэтимологиюлитературоведческоготермина моногатари, однако в книге не упоминаются такие моногатари, как

Кондзяку моногатари-сю: и Удзи сю:и моногатари.

Причиной тому является тот факт, что в японском литературоведении начала XX в. жанр сэцува только-только стал рассматриваться как художественная литература. Решающую роль в судьбе сборников сэцува, а также и в определении самого жанра, сыграл Хага Яити (1867–1927) — организатор «новой» японской науки, особенно высокоценившийКондзякукаксокровищницусведенийояпонскойстарине, в которой без прикрас отражена жизнь общества хэйанской эпохи. Хага Яити впервые ввел в научный оборот как сам термин сэцува

325

Кикнадзе Д. Г. Сэцува в отечественном японоведении

относительно корпуса текстов жанра короткого рассказа, так и Кондзяку моногатари-сю: как источник по изучению истории Японии и истории японской литературы [Трубникова, Бабкова 2018, с. 168]. Таким образом, признание в самой Японии в качестве литературного жанра под термином сэцува сборники коротких дидактических рассказов приобрели лишь в первой половине XX в.

Всоветском японоведении основной акцент делался на тех произведенияхяпонскойлитературы,которые,несомненно,былипризнаны заклассическиеобразцыипосвоемуидейномусодержаниюневызывали вопросов. Учитывая идеи марксизма-ленинизма, на которые было необходимо оглядываться и опираться в своих трудах ученым любых специализаций, можно себе представить, какую опасность для советских востоковедов 1920–1930-х гг. представляли намерения изучать литературу зарубежной страны, граничащую и со сказочным фольклором, и мистикой, и с буддийскими идеями.

Вкачестве яркого примера можно привести ситуацию вокруг известного русского советского филолога-китаиста Василия Михайловича Алексеева (1881–1951), который занимался переводами китайской классической литературы. Алексеев переводил китайского писателя Пу Сунлина (1640–1715), гениального продолжателя традиции старинных фантастических историй сяошо, в новеллах которого основными темами выступают магия, колдовство, духи и призраки. Глубоко погрузившись в перевод, и даже отождествляя себя с писателем, Алексеев стал объектом осуждения своих коллег.

Встатье отечественного китаиста А. И. Кобзева ярко проиллюстрирована реакция советских ученых-востоковедов новой формации

вотношении изучения мистицизма и народного фольклора в классических произведениях: «Учёный секретарь ИВ АН СССР Х. И.Муратов (1905–1942?) отрецензировал изданную в 1937 г. в Париже книгу В. М. Алексеева “Китайская литература” как “мракобесную, политически вредную, лженаучную, основанную на патологических изыска- ниях”,аяпонистизокруженияН.И.Конрада—Я.Б.Радуль-Затулов- ский(1903–1987)—как“крайневреднуюреакционнуюмракобесную расистскую галиматью… смыкающуюся с фашистскими тенденциями в синологии в некоторых западноевропейских странах и особенно

вЯпонии”»[Кобзев2013,с.265].«[…]вусловияхпобедившегосоциализмаглавноезлоусматривалосьвмистике.Х.И.Муратовзаклинал: “От Алексеева мы не требуем марксизма, но требуем, чтобы у него

326

Kiknadze D. G. Setsuwa in Russian Japanese Studies

не было мистики!”, — Я. Б. Радуль-Затуловский подпевал: “Нам не нужна мистика. Мы мистику изучаем только для того, чтобы видеть лицо врага”» [Кобзев 2013, с. 267].

ПримеризжизниАлексееваимногихдругихвостоковедов,попавшихвжерновановогополитическогостроя,поможетпонятьвсюсерьезность ситуации в отношении выбора японских сэцува для перевода и исследования. Сейчас сложно а, скорее всего, невозможно узнать, выполнялись ли экспериментальные переводы сэцува в среде советских японоведов-переводчиков или же строго соблюдались принципы отбора переводимого материала согласно идеологическим установкам того времени.

Официальная история переводов прозы сэцува начнется лишь

в1973 [Стародавние повести 1973, с. 517–540] и в 1975 г., когда

всборнике «Классическая проза Дальнего Востока» среди художественной классики Китая, Кореи и Японии, будут опубликованы переводы избранных рассказов двух памятников японской прозы

сэцува Кондзяку моногатари-сю: и Удзи сю:и моногатари двух московских японоведов — В. С. Сановича и Т. И. Редько [Стародавние повести 1975, с. 649–657; Дополнения к рассказам из Удзи

1975, с. 657–659].

Безусловно,1960–70-егг.разительноотличалисьотвременистанов- ления идеологии и порядков молодой советской страны — появилось больше возможностей обращаться к новым произведениям и изучать ихподинымуглом.Приэтомпереводческаядеятельностьпо-прежне- му оставалась наиболее привлекательной для многих востоковедов, как и запрещенных к печати поэтов. Как пишет А. Н. Мещеряков: «Занятие художественным переводом считалось делом «чистым» — оно позволяло не лгать. Если текст лгал, то это лгал автор, а не переводчик. Это был род эскапизма, усиливаемый тем, что многие выдающиеся поэты и переводчики старались переводить не современных авторов, а произведения тех эпох, которые не знали ни капитализма, ни социализма. Словосочетание «средневековая литература» обладало особо привлекательным ароматом и отдавало умеренным диссидентством. Люди, которые занимались средневековьем, напоминали монахов, сокрывшихся от скверны мира. Безусловно, власти ощущали чужеродность японской классики в советском контексте, а потому введениевинформационныйоборотпозволялосьлишьдозированно»

[Мещеряков 2018, с. 125].

327

Кикнадзе Д. Г. Сэцува в отечественном японоведении

Большаязаслугавделеизданияклассическойисовременнойяпонской прозы принадлежит Восточной редакции издательства «Художественная литература». Произведения на темы религии старательно подавалиськаквосточнаяэкзотика,нечтосреднеемеждумифологией и сказочной прозой. Думается, именно по этой причине число публикуемых переводов рассказов сэцува поначалу было столь малочисленно. Одним из первых за переводы сэцува взялся В. С. Санович. Возможно, этому способствовала уникальная атмосфера, царившая в Восточной редакции, во главе которой стояла японист Тамара Прокофьевна Редько. Еще в самом конце 1950-х гг. в коллективе, наряду с переводчиком японской литературы Аркадием Стругацким, состоял еще студентом-третьекурсником и Виктор Санович — в будущем переводчик памятника прозы сэцува «Стародавние повести» (этот русскоязычный перевод с тех пор навсегда закрепится за Кондзяку моногатари-сю:) [Скаландис, 2008].

Виктор Соломонович Санович начал работу над переводом Кондзяку моногатари-сю: в 1960-х гг., еще в студенчестве. Выбор рассказов тогда еще был спонтанным, свои первые переводы он читал вслух Вере Николаевне Марковой (1907–1995), которую считал гением и лучшим переводчиком классической японской литературы, а также основателю советской японистики Николаю Иосифовичу Конраду. Дипломную работу, посвященную этому памятнику сэцува, В. С. Санович писал под руководством япониста, переводчика Ирины Львовны Иоффе (1915–1989), по мнению которой молодой переводчик слишком рано взялся за такое сложное произведение, как Кондзяку. Сам Санович осознал всю сложность работы над Кондзяку позже — это и сложность языка сборника, и необходимость длительной сосредоточенной работы над переводом, что в молодости переводчика представлялось затруднительным. Отдельные переводы рассказов этого сборника увидели свет в 1973 [Стародавние повести

1973, с. 517–540], 1975 [Стародавние повести 1975, с. 649–657], 1988 [Стародавние повести 1988, с. 123–150], 2005 [Стародавние повести

2005, с. 324–346] годах.

Нам известно, что работа над переводом Кондзяку велась вплоть до скоропостижной смерти Виктора Соломоновича в августе 2020 г. В. С. Санович всегда скрупулезно подходил к подбору каждого слова, фразы,тщательноподбиралспособыпередачипрямойречи,многораз вслух проговаривая варианты перевода. В планах переводчика было

328

Kiknadze D. G. Setsuwa in Russian Japanese Studies

издание избранных рассказов, которые должны были располагаться

вхронологическом порядке от самого первого свитка до последнего. В. С. Санович выражал надежду по мере сил продолжить работу над переводомостальныхтомовииздатьполныйпереводтрехтомовКондзяку моногатари-сю:, считая это великое дело смыслом всей жизни: «Сейчас я готовлю к изданию небольшую подборку из “Стародавних повестей”ирешилначатьсэтогоперевода.Вообщевновомтомерассказы пойдут по порядку, от первого свитка к тридцать первому. Первый рассказ — начало земной жизни Будды, а последний — про дерево, которое давало огромную тень, им заканчивается дошедший до нас текст “Кондзяку моногатари”. Дальше буду готовить другие тома, постепенно увеличивая объём. И если буду здоров, сделаю “Кондзяку” полностью» [Санович, Трубникова, Коляда 2018, с. 111–123].

Примечательно, что впервые переводом Удзи сю:и моногатари занялась японист, переводчик японской художественной литературы ТатьянаИльиничнаРедько-Добровольская,котораяподготовилапере- водтрехрассказовещедляиздания1975г.«КлассическаяпрозаДальнего Востока» [Дополнения к рассказам из Удзи 1975, с. 657–659]. Правда, в сборнике это произведение представлено как «Дополнения к рассказам из Удзи», и в этом варианте перевода названия как нельзя лучшеотражаетсясутьдовольномногозначногояпонскогословасю:и (подбирать, собирать, дополнять, воссоздавать утраченное). Позднее,

в2005 г. в антологию японской классической литературы VIII–XIX вв. «Тысяча журавлей» вошло 12 рассказов в ее переводе, название произведения уже было изменено на «Рассказы, собранные в Удзи» [Рассказы, собранные в Удзи 2005, с. 516–541].

История научного исследования памятников жанра сэцува в советском японоведении берет свое начало лишь с 1978 г., когда в Ленинграде аспирант Института востоковедения Ленинградского филиала РАН Георгий Георгиевич Свиридов (1948–1997) подготовил диссертацию «Некоторые вопросы поэтики японской средневековой прозы сэцува».Исследованиебазировалосьнадвухкрупнейшихпамятниках

жанра сэцува — Кондзяку моногатари-сю: и Удзи сю:и моногатари.

В 1981 г. была опубликована монография Г. Г. Свиридова «Японская средневековая проза сэцува. (Структура и образ)». Круг исследуемых вопросоввключалсистемуорганизацииматериалавсэцува,структуру рассказа, поэтику, сюжет и композицию, построение образа, процесс обмирщения жанра. Особый интерес Свиридова еще со студенчества

329