Наконец раз поутру входит к нам караульный офицер и объявляет, что получил приказание сейчас же привести нас в сенат на смотр. Мы, не теряя времени, начали готовиться к тому и, помня совет московскаго коменданта, чтобы мы представлялись как можно более жалкими, старались устроить свой наряд согласно с этим. На мне был овчинный тулуп, который я в Москве купил совсем новый на дорогу; но Меландер безпрестанно дразнил меня моей белой шубой: сам он достал себе совершенно испачканную. Я подпоясался довольно грязным полотенцем, счесал волосы на лицо. На голове у меня была черная овчинная шапка, а на ногах изношенные сапоги; опираясь на палку, я хромал. Товарищи мои оделись в таком же вкусе и походили более на нищих, нежели на порядочных людей. Мы стояли в сенатских сенях до 12 часов, когда услышали шум стульев, означавший, что заседание кончилось. Дверь отворилась, и нас позвали. Старый Долгоруков сказал прочим сенаторам: „Вот несколько шведских пленных, которых московский комендант прислал сюда для размена: не хотите ли посмотреть их и приказать сделать им перекличку?" Когда писарь стал читать вслух список наших имен, сенаторы обратили всего более внимание на фигуру магистра Нордберга, потому что на нем был суконный сюртук коричневаго цвета; но Долгоруков объяснил им, что это скромный пастор, без всякаго особеннаго почета. По окончании переклички, Долгоруков, подойдя ко мне, сказал: „Я слышал, что один из вас служил в гвардии, — кто же это?" Я отвечал, что такого между нами нет, и он более не упоминал о том. После этого, обратясь к другим сенаторам, спросил он: „Как вам показались эти шведы?" Они отвечали, что все мы люди такого рода, что без всякаго опасения можно отпустить. Очень довольные этим замечанием, мы пошли домой в твердой надежде, что будем освобождены.
Через несколько дней после того нас посадили на пять галер, под прикрытием которых должны были итти в Финляндию суда с провиантом. Мы пришли в Кронштадт, куда из Петергофа прибыл и Царь с Царицею в гости к князю Меншикову. На нашу беду в тот самый день на рейде показалось несколько кораблей. В предположении, что это, может быть, шведския суда, полковнику, командовавшему галерами, велено было тотчас же отправиться в море на рекогносцировку; а как он, без сомнения, сказал, что везет пленных шведов, то приказано высадить нас на пристань, сбросив туда и нашу поклажу, состоявшую по большей части из кадочек и мешков со съестными припасами. Нас окружила на пристани стража; около полудня поднялась ужасная буря с дождем, так что мы скоро промокли до костей. Часа в три после обеда мы увидели Царя и Царицу, шедших на пристань в сопровождении князя Меншикова и многочисленной свиты дам и кавалеров. Узкая пристань почти вся была загромождена нашими пожитками, и потому Государь с своею Супругой и со всеми приближенными кое-как только могли пробраться по сторонке. Царь взглянул на нас, и все мы боялись его гнева. Наш страх был однакож напрасен: Государь сел в свою яхту и отправился в Петергоф; вечером же пришел поручик кронштадтскаго гарнизона и отвел нас в земляной редут.
Здесь провели мы три дня в тяжком заключении и горе, потеряв уже надежду на освобождение. К тому же трое из моих товарищей напились пьяны и сделались так безпокойны, что невозможно было с ними справиться. На четвертый день вечером пришел к нам поручик петербургскаго гарнизона и сказал, чтобы мы готовились в путь, потому что ему велено отвезти нас назад в Петербург. Услышав это, мы впали в совершенное уныние, и в добавок еще должны были унимать наших буйных товарищей, которым казалось, что теперь они имеют полное право кричать, шуметь и беситься. Нас тотчас отвели на пристань, где стояла лодка, нагруженная кулями муки. Страшная буря, морской туман и сильный дождь заставили поручика отложить наше отплытие: целую ночь пролежали мы под дождем и опять промокли, стараясь успокоить наших пьяных товарищей, которым и поручик грозилъ побоями, если они не перестанут шуметь в ночное время под самою крепостью.
На другой день рано утром мы пустились по взморью, которое в длину составляет не много более 20 верст; но при сильном ветре, переплыли это разстояние не ранее, как к часу, да и то нас чуть не залили волны. Близ устья Невы мы причалили к берегу, чтобы вычерпать воду из лодки и несколько отдохнуть, а потом стали грести против течения реки. Чтобы защититься от ветра, наш поручик вошел в тот рукав Невы, который протекает к северу от Васильевскаго острова. Это показалось капитану Меландеру странным, и он, проклиная судьбу свою, стал утверждать, что нас везут совсем не в Петербург, а в Шлиссельбург, где и заключат нас в тюрьму, с тем, чтобы
никогда уже не выпустить. Магистр Нордберг, поручикъ Лапп и я, хоть тоже не совсем спокойные на этот счет, утешали Меландера, как умели, но он все продолжал шуметь и бесноваться, повторяя часто имя Шлисседьбург. Русский поручик, догадываясь по этому слову, в чем дело, и притом сам понимая немного по-шведски, спросил меня: „Что капитан говорит и о чем он так тревожится?" Видя, что я не решаюсь отвечать, поручик шепнул мне на ухо (я сидел возле него у руля): „я очень хорошо понимаю, что он говорит; погоди, я подшучу над ним", и через минуту он начал так: „Братцы дорогие, жаль мне вас: я знаю, что вы из Москвы присланы сюда для размена и в этой надежде сделали трудное и убыточное путешествие, но я должен предупредить вас, что вам освобождения не будет; мне приказано везти вас в Шлиссельбург, и там вы просидите до зимы, а потом опять возвратитесь в Россию".
При этих словах Меландер навострил уши и стал шуметь пуще прежняго, ругая без пощады нас, товарищей своих, за то, что мы ему противоречили и утешали его. Но я в душе так смеялся забавной выдумке поручика, что не хотел отвечать на грубости Меландера и в наказание за его безумие дал ему полную волю горячиться и выходить из себя. Наконец около полуночи мы достигли Петербурга, но тут встретили новое затруднение: поручик намеревался продержать нас всю ночь в лодке, поутру же сдать нас в крепости и оставить на гауптвахте, как ему было приказано. Мы по опыту уже знали, что это значит, и потому умоляли его позволить нам отправиться на прежнюю нашу квартиру; он долго не соглашался, но наконец уступил нашим просьбам. После к нам приставили и прежнюю стражу; но мы, проученные первою неудачею, не слишком уже настаивали, чтоб нас освободили.
Прошло три недели. Раз, во время нашего обеда, приходит к нам поручик из крепости и говорит, чтобы мы опять готовились в путь: потому что ему велено сдать нас на провиантские шкуты, которые стоят у пристани и должны отплыть в Финляндию. Почти уже потеряв надежду на освобождение, мы не мало тому обрадовались, и потому еще до наступления вечера поспешили перебраться на суда. Я попал на один шкут с капитаном Меландером, комиссаром Герсом и квартирмейстером Брюсом; но людей наших взяли у нас и посадили вместе с пленными из рядовых, работавших в крепости; это мне было очень неприятно, потому что я лишался вернаго и честнаго слуги, который был при мне во все время плена и много вытерпел вместе со мною.
Мартын Плицер |
(так |
его звали) был сын смотрителя на железном заводе и, при многих |
добрых качествах, |
был |
в добавок еще искусный повар, так что мне во время нашего плавания |
очень не доставало его. На другой день мы отплыли и к вечеру прибыли в Кронштадт, а на следующий день (4-й после Троицына) в 10 часов утра, при ясной погоде и попутном ветре, поплыли далее; наша флотилия состояла из 30 провиантских шкутов, под прикрытием двух галер. Командовавший нашим судном русский капитан вздумал воспользоваться приятною погодой, сел в лодку и велел перевезти себя на другой шкут, чтобы пообедать с одним из своих товарищей; но не прошло часа, как ветер усилился, и поднялась такая буря, что все суда разбросало в разныя стороны; вскоре мы, при сильном дожде и морском тумане, не знали уже, куда нас несет. На нашем судне было 24 русских солдата, но из них только двое могли бы кое-как управлять им, еслиб не потерялись совершенно; товарищи же мои все занемогли морскою болезнию и сами себя не помнили. Что до меня, то, не бывав никогда в таком положении, я не имел ни малейшей опытности. Несколько часов носились мы без парусов среди ужасной тьмы, дождя и бури; вдруг налетел огромный вал, разбил руль и оторвал его с страшным треском, так что все мы остолбенели. Видя явную опасность, я стал размышлять, как безразсудно с моей стороны было искать освобождения, и что я поступил бы гораздо лучше, еслиб вместе с другими дождался времени общаго размена пленных. Я сошел вниз под палубу, бросился на свою убогую постель, устроенную на кулях муки; и усердно помолился Богу, чтобы он помиловал мою грешную душу: это так укрепило и успокоило меня, что я встал с полною надеждою на спасение. Потом я отправился к комиссару Герсу, который, страдая морскою болезнью, лежал полумертвый в каюте. Так как он когда-то служил на море, то я разсказал ему, в каких затруднительных обстоятельствах мы находимся, и просил его совета. Он отвечал, что мы рискуем сесть на мель, и что для избежания этого лучше всего было бы привязать к корме, с обеих сторон судна, два длинныя весла и, подняв фок, держаться в открытом море. Я пошел к русским солдатам, которые сидели полумертвые на палубе. Когда я растолковал им, что надобно сделать по совету Герса, то они с неудовольствием отвечали, что я пленный и не имею права им приказывать, что они во
всяком случай должны погибнуть, и что, следовательно, не для чего трудиться. „Знаю, сказал я, что я пленный и не могу вам приказывать, но подождите: если останусь жив, то разскажу вашему капитану, как мало вы старались спасти судно". Наконец они решились сделать по моему наставлению; но только-что привязали и спустили весла и подняли фок, как буря сорвала парус и увлекла его вперед, на большое разстояние от судна, весла же, при страшном волнении моря, едва не перебросили через борт людей, которые управляли ими. Все другия употребленныя нами средства для спасения судна были так-же тщетны: вскоре буг проломился, и кули с мукою, под палубою, начали плавать в воде; спущены были якоря, но все якорные канаты порвались и нас опять начало нести по ветру, пока на разстоянии пушечнаго выстрела от берега мы наткнулись на большой камень, который мало-по-малу пробил дно и очутился в каюте под самым столом. В таком отчаянном положении, дрожа от холода и ежеминутно ожидая, что судно разобьется, провели целую ночь. В жизнь я не стремился никуда так пламенно, как теперь к огням, мелькавшим на берегу и зажженным людьми, которым удалось спастись с погибших судов. Bcе бывшие с нами русские солдаты умели плавать; они брали кто весло, кто доску или ставню, и бросившись в море, достигали берега. Наконец, при восхождении солнца, 8 июня судно разбилось, составлявшие груз кули показались на поверхности воды, и все стало распадаться. Я должен был вытаскивать из каюты моих полумертвых и чрезвычайно малодушных товарищей, и, не думая о самом себе, велел Меландеру броситься на дечный люк, а Герсу — на мачту. Между тем молодой, но слишком нерешительный Брюс, стоял и сокрушался, говоря: „Ах, Боже мой, Боже мой! что со мною будет? г. прапорщик, куда мне деваться"? В ту самую минуту из под судна выплыл киль с передним штевнем и я сказал ему: „вот спрыгни на этот обломок, он тебя вынесет на берег". Молодой человек послушался меня, произнеся: „Господи, спаси мою грешную душу!" стал на киль и держался за приподымавшийся штевень. Во время моих распоряжений все pyccкиe солдаты успели удалиться, кроме одного, который оставался со мною, и мы вместе перепрыгивали с куля на куль. Вдруг перед нами всплыл из-под палубы маленький мой сундук, в котором у меня было платье, белье и несколько книг. Видя, что русский солдат намерен броситься на доску, я сказал ему: „Вот мой сундук: поставь его перед собой на доску, и если перевезешь благополучно на берег, я дам тебе рубль; если же я жив не останусь, возьми его себе". Он отвечал: добре, и взяв сундук с собой, поплыл на доске по ветру. Теперь уже и кули начали расходиться так, что мне не на чем было стоять и я, быв раза два под водою, ухватился, наконец, за два куля, связанные лыковой веревкой; через нее перекинул я ногу и держался руками за оба куля. По своей четвероугольной форме, они имели тот недостаток, что безпрестанно перевертывались, так что я несколько раз опять погружался в воду. К счастью, на встречу мне попались две доски, связанныя крестом и вероятно оставленныя русскими солдатами, которые приготовили их таким образом для себя. Я перебрался на них, как умел, и они понесли меня гораздо лучше и быстрее кулей; но мне предстояло еще приключение на разстоянии мушкетнаго выстрела от берега: доски мои вдруг зацепились за два камня и, не смотря на все мои усилия, я уже не мог тронуться с места. Беду мою увидел Меландер, благополучно доплывший до берега на своем люке, и выслал за мною лодку с двумя крестьянами, которые и перевезли меня.
Едва ступив на берег, пошел я погреться к огню и там увидел солдата, принявшаго мой сундук. На вопрос мой, где он, солдат отвечал, что я могу сейчас же получить его, если дам обещанный рубль. Хотя у меня рубли были вещь довольно редкая, однакож я заплатил ему охотно, когда он возвратил мне сундук и еще отнес его в деревню, лежавшую в версте от берега, куда товарищи мои уже прежде отправились просушить свое платье и обогреться. Я нашел их в черной избе, раздетых, на лежанке: они лишились всего, кроме бывшей на них одежды, и потому я, которому удалось спасти свой сундук, был богаче их всех. Наше кораблекрушение случилось под Ингерманландским валом, против селения Колконпе (Kolkonpaa), где шведский генерал Любснер, во время отступления своего перед русскими, перебил своих лошадей, сам же с пехотою переправился через Ингерманландский залив. К вечеру мы успели согреться и обсохнуть. Желудок начал нам сильно напоминать, что мы со вчерашняго обеда ничего не ели; но все наши припасы остались в море, за исключением мешка с рисом. Мы потребовали хлеба, хотя из ответа финской хозяйки русским солдатам, которые просили ее о том же, могли уже заключить, что хлеба у нея нет. Герс знал по-фински, и потому мы поручили ему употребить все свое красноречие, чтобы уговорить хозяйку дать нам хлеба за деньги. Услышав, что мы шведы, она прослезилась и сказала: „Так стало быть вы нам свои, а мы, как увидели, что идут русские, так и
унесли все свое имущество в лес; вот я вам сейчас принесу несколько лепешек. Только вы меня не выдайте". Так она и сделала; но хлеб ея показался нам жёсток, и мы захотели чем-нибудь сдобрить его: близ деревни было небольшое озеро, а как мы в Петербурге запаслись удочками для ловли рыбы в шведских шкерах, то, достав теперь прутьев и червяков, отправились в лодке по озеру и наловили такое множество окуней, что нам стало их на три дня. Однакож середи этой скромной и тихой жизни в деревне, мы не могли не безпокоиться насчет предстоявшей нам участи, не зная вовсе, куда нас пошлют—вперед или назад. Наконец, когда ветер унялся, на пятый день, пришли из Кронштадта другия суда и взяли нас: через несколъко недель мы благополучно прошли финские шкеры, — хотя средства ъ продовольствию были у нас очень скудныя и тот же мешок с рисом доставлял нам всякаго рода и твердыя и жидкия яства, а готовил их русский солдат.
На разстоянии каких-нибудь ста верст от Або встретил нас русский главнокомандующий князь Михаил Михайлович Голицын со всем галерным флотом, чтобы проводить нас до того города.
Здесь приняты мы были со всею внимательностью: нам отвели удобное помещение, и русский генерал, князь Голицын, пригласил нас обедать у него ежедневно. Как ни приятно нам было такое радушие, однакож мы не замедлили просить, чтобы нас отправили в Швецию. Князь Голицын на это отвечал нам, что он в том году уже отправил туда две галеры, но как они не возвратились, то ему неизвестно, каким образом в Швеции смотрят на отправление таких русских судов, и, до получения известий о судьбе первых, он никак не решится послать другия, а потому мы и должны дожидаться; но что, впрочем, он постарается доставить нам средства проводить время как можно приятнее. Но мы все более и более настаивали, чтоб нас отправили, при чем генерал-маиор Горн, присланный также для размена, ручался, что если другия суда, по неизвестным ему причинам, и задержаны в Швеции, то на этот раз, при столь законном деле, того никак не случится. Убежденный этим, князь Голицын, наконец, решился дать нам одну из самых больших галер с морским капитаном Марко, родом из Греции, и с пехотным капитаном Лука, из Силезии, который сам выпросил себе это назначение; нижних чинов с нами было 130 человек.
В тот день, когда мы должны были отправиться, наша галера пристала перед квартирою князя Голицына, вместе с тем вдоль берега реки поставлено было девять пушек и князь пригласил нас к своему столу. Всякий раз, когда мы у него обедали, мне приходилось сидеть возле хозяина (который сам занимал место на нижнем конце), так как я говорил немного по-русски. Князь заставлял нас пить через силу, говоря: „Пейте больше; если будете веселы, я сейчас отпущу вас, а если не перестанете хмуриться, я оставлю вас здесь еще несколько дней". Я просил пощадить меня, ради молодости моей и непривычки пить; но другие должны были постоять за себя, так что и хозяин и гости бывали порядочно на-веселе. Князь спросил меня, где я в Швеции родился. Верстах в 150 от Стокгольма, отвечал я. „Непременно приеду в Швецию, сказал он и навещу тебя". Когда я заметил, что это было бы для меня великою честью, лишь бы его сиятельство не имел при себе слишком большой свиты, то он разсмеялся, говоря: „Ну нет, а уж один то я к тебе не приду". Пока пили тосты, происходила пальба из поставленных перед домом пушек. По окончании обеда, князь сам проводил нас на галеру; когда он с нами прощался, на ней сделано было нисколько выстрелов, на которые отвечал весь галерный флот, расположенный по обе стороны реки, где мы должны были проходить.
Итак мы пустились в путь очень довольные, в твердой уверенности, что уже без всяких новых невзгод и препятствий увидим дорогое отечество; но ветер был нам противный, так что надобно было грести. Наконец мы остановились между скалами Аландскаго моря, и так как за ними начиналось открытое море, то мы принуждены были простоять тут три дня. Русский капитан Марко говорил, что, если в следующий день ветер не утихнет или не переменится, то придется поплыть назад, потому что провианту взято только на короткое время. Крайне встревоженные этим, мы молили Бога, чтоб ветер завтра переменил направление. На другое утро, с 9 часов, к величайшей радости нашей, начало утихать, и около полудня ветер совершенно прекратился: мы упросили капитана велеть отчаливать и грести по Аландскому морю. Сложившись, мы дали несколько рублей гребцам, русским солдатам, которые и исправляли свое дело с таким усердием, что будто подымали галеру на воздух: в 2 часа мы увидели шведские шкеры и вместе с тем показался один из наших крейсеров, стоявший неподвижно на месте. Русский наш капитан стал
приближаться к нему и, подойдя на пушечный выстрел, сел в шлюпку; в то же время другая пошла к нему на встречу от крейсера. Капитаны вступили в разговор: крейсер требовал, чтобы галера держалась в стороне от него пушками, пока он не испросит приказания вицеадмирала шведскаго флота, бывшаго в шкерах, о том, как поступить. Пока мы с галерою оставались таким образом под пушками крейсера, подул ветер и крейсер, лавируя, пошел в море. Русский капитан кричал, чтоб его к ночи не уводили в море, потому что его судно не выносит сильнаго волнения; когда же крейсер мешкал поворотить галс, русский капитан сказал, что если тот еще будет медлить, то он распустит паруса и уйдет прочь: так он действительно сделал и был на ходу гораздо быстрее крейсера. Но в то самое время крейсер поворотил к берегу и мы шли в стороне от него.
Перед захождением солнца пришел из шкер фрегат, которым командовал капитан-лейтенант Гёте; он взял нас под свое покровительство и проводил в шкеры, где, по его указанию, галера пристала у небольшаго острова, а сам он с своим фрегатом стал поодаль. Поутру показались две шведския галеры и приняли нас; хотя до флота было недалеко, однакож, оне повели нас не прямо, а заставили покружиться по шкерам. Наконец, в 3 часа пополудни прибыли мы к шведскому флоту, состоявшему, под начальством вице-адмирала барона Вахтмейстера, из 8 кораблей, 2 фрегатов, 3 или 4 галер и нескольких вооруженных гребных судов. Русский капитан сел в шлюпку с генерал-маиором Горном и магистром Нордбергом. Мы обратились к генералу Горну с просьбой устроить, чтоб адмирал прислал за нами. Адмирал был до того внимателен к нам, что велел перевезти нас на собственной своей шлюпке и, когда мы взошли на его корабль, поздравил нас с освобождением. Я радовался, что, наконец, (26 июля) попал к землякам, и не возвращаясь более на галеру, послал за своими пожитками, а потом ужинал у адмирала. На ночь меня поместили над самой крюйткамерой, но, не смотря на то, я спал богатырским сном; утром же, когда я проснулся и увидел восходящее солнце, от всей души принес благодарение Богу.