Материал: Грот Я.К.. О пребывании пленных шведов в России при Петре Великом

жившие там шведы наняли дом для представления комедий. „Любезнейшиe друзья и братья", — говорит он—„положение нашего отечества и собственное наше должно бы в нас заглушить все суетныя и пустыя мысли этого рода, и служить нам поводом к богобоязненной скорби, ведущей к исправлению. Если обратимся к первому началу комедий, то увидим, что оне своим происхождением обязаны язычникам" и т. д. 19).

Нордберг оставил Россию еще в 1715 году, быв обменен на какого-то русскаго поручика и двух священников; тогда-то пленные могли настоящим образом оценить этого человека, котораго заменить никто не был в состоянии. Делами церкви управляли многие вместе, но уже не с тем успехом. Через Финляндию Нордберг отправился в Стокгольм, а оттуда в Стральзунд к королю, который и назначил его своим духовником.

В 1731 году ему от правительства поручено было написать Историю Карла XII, что и исполнил он частью по собственным воспоминаниям, частью при помощи сведений, собранных от других лиц, также участвовавших в походе. Королева Ульрика Элеонора читала рукопись по мере того, как она изготовлялась, и собственноручно исправляла или дополняла ее. Этот труд напечатан был в 1740 году, а вскоре после того переведен по-французски и по-немецки. К сожалению, Нордберг, при всех своих дарованиях и достоинствах, как историк, не умел возвыситься над тоном летописи и национальным ослеплением. Он был веселый и остроумный собеседник; по деятельности же своей, энергии и познаниям пользовался великим уважением; что касается его наружности, то он был огромнаго роста и, по старинному обычаю, носил густую бороду. Нордберг кончил свое ученое образование в Упсальском университете, где приобрел степень магистра; в 1732 году получил он звание доктора богословия; умер в 1744, на 68 году от рождения.

Капитан Норин получил в сражении при Полтаве семь ран и два дня пролежал на поле битвы; на третий же мог с трудом дотащиться до русскаго лагеря, где и объявил себя военнопленным. Он жил сперва в Архангельске, а потом в Галиче, и здесь своими познаниями и образованностью обратил на себя внимание одного помещика, который предложил ему место наставника при своих сыновьях. Вскоре Норин до такой степени снискал его дружбу и доверенность, что на случай смерти своей отец назначил его опекуном сирот. Через несколько времени помещик действительно умер, и пленный швед вступил в управление имением своих питомцев, которые любили его, как второго отца. При отъезде из России, по заключении мира, он честно разделил между ними все, чем с такою пользою для них заведывал, и возвратился в отечество. Впоследствии он возведен был в дворянство и принял фамилию Норденсверд.

Прапорщик Дальберг содержался в Москве, где, вместе с двумя другими офицерами,

них напали пять мошенников, и от полученных при этом побоев Дальберг пролежал целые три месяца. Во время его болезни добрая хозяйка ухаживала за ним с нежною заботливостью и предложила ему жениться на ея богатой племяннице. Он из благодарности согласился; но узнав, по выздоровлении, что она требовала от него перемены вероисповедания, как перваго условия для брака, он взял назад свое слово и скрылся. Вместе с двумя товарищами бежал он в Финляндию, достав проводника и крестьянское платье; однакож проводник выдал их во Пскове и они были привезены назад в Москву, где провели три месяца в тяжком заключении. Быв

Волконский через несколько месяцев должен был возвратиться в Москву, то они бежали в Мемель, но здесь опять были схвачены отвезены в Митаву и посажены в башню, где оставались четыре месяца в оковах. Наконец Курляндский губернатор Фитингоф, услышав имя Дальберга и узнав, что это племянник известнаго Рижскаго коменданта графа Дальберга, которому сам был много обязан, принял участие в судьбе молодого человека и выкупил его, заплатив Волконскому 200 риксдалеров. Проведя зиму у Фитингофа, Дальберг весною 1713 года отплыл в Швецию, куда и прибыл благополучно.

Капитан Сталь-фон-Гольстейн (Георгий Богуслав, впоследствии барон), нарвский уроженец, попал в плен в 1704 году при взятии Нарвы русскими. В Москве женился он на дочери генерала барона Горна, жившаго там также в качестве военнопленнаго. Благодаря стараниям жены своей, которая заплатила за него и выкуп, он в 1711 году возвратился в Стокгольм и тотчас же послан был с важными депешами к королю в Бендеры. Жена его оставалась еще 11 лет в русском плену. Считая себя вдовцом, он сватался за девицу Риддершанд, и уже наступил день свадьбы; но, по странному случаю, жена его в этот самый день (в 1722 г.) возвратилась из России, успела предупредить незаконную женитьбу и жила с мужем еще около 40 лет. По смерти ея он, на 76 году от рождения, все-же женился на девице Риддершанц, которая таким образом до старости ждала своего суженаго. Лишившись 80-ти летняго мужа, она плакала неутешно и говорила, что почла бы смерть лучшею наградой своей любви.

Скажем несколько слов о смерти его. В конце царствования Елисаветы Петровны, вражда Швеции

том, чтобы он в Турции выручил все долговыя обязательства Карла XII; но втайне, по всей вероятности, действительно на него возложено было завести там речь о сближении между Швециею и Оттоманскою Портою. По крайней мере достоверно известно, что на сейме 1738 года в Стокгольме решено было объявить России войну, в случае если он испытает неудачу в борьбе с Турциею, и союз с Портою был любимою мыслию приверженцев покойнаго короля. Между тем в бумагах взятых у Синклера, не найдено ничего по этому предмету; все оне впоследствии отправлены были в Стокгольм через Гамбург. Это убийство было одною из причин, ускоривших новый разрыв между Poccией и Швецией.

Капитан Рюлъ, опасно раненый в голову под Польшею, находился сначала в Свияжске. Здесь как и в Казани, шведские пленные в 1710 г. пользовались такою свободою, что могли ходить по городу без караула. Вместе с капралом драбантов Курселем Рюль составил план бегства (в Польшу чрез Украину); к ним присоединилось более 150 офицеров и три немецкие драгунские полка, которые после Днепровской капитуляции перешли в русскую службу и составляли гарнизон в обоих названных городах. Предприятие казалось тем легче, что в этих местах не было вовсе русских войск, за исключением весьма слабых отрядов в замках Казани и Свияжска. Заговорщики должны были в известный день напасть на эти отряды в обоих городах, умертвить комендантов и всех русских офицеров, захватить оружие, порох и казну; потом, соединившись, итти в Польшу и там пристать к шведской армии, бывшей под предводительством генерала Маршалка. Однакож этот план не удался: накануне дня, назначеннаго для исполнения его, шведский адъютант Бринк донес о заговоре русскому коменданту в Свияжске, и в следующую ночь все шведские офицеры как здесь, так и в Казани были арестованы. По открытии зачинщиков, Курсель и 12 других офицеров были заключены в оковы, и в Клине посажены в темницу, а Рюль отведен в Казань и там в подземелье башни содержался девять лет по большей части на хлебе и на воде. Не смотря на эту тяжкую участь, он в 1722 г. возвратился в Швецию и прожил до 65-летняго возраста. Десять соучастников его в заговоре были разстреляны. Остальные, как уже было упомянуто в начале этой статьи, удалены в Тобольск.

Лейб-драбант граф Дуглас, взятый в плен под Полтавою, жил в Вологде до 1717 года; в этом же году вступил добровольно в русскую службу и был назначен губернатором города Або и всей

Финляндии, которая в то время была во власти русских. Он ознаменовал свое управление жестокостью и лихоимством. В 1719 году о Пасхе созвал он к себе множество гостей, и на пире, поссорившись с значительным русским офицером, убил его в пылу гнева. По приказанию главнокомандующего в Финляндии князя Голицына, он был тотчас арестован и отвезен в Петербург; его приговорили к смертной казни; но Царь заменил ее земляною работой. В конце того же года Петр I, увидев Дугласа за тачкою, простил его под условием доставить в распоряжение Государя полк пехоты из Финляндии. Вступив снова в прежнюю должность, Дуглас принял строгия меры для исполнения своего обязательства и выслал Петру несколько сот человек, которые потом употреблены были в Персидском походе. В Абоской соборной церкви хранились останки Св. Генриха, перваго проповедника христианской веры в Финляндии, жившаго в XIII веке: Дуглас от правил их в Петербург. В 30 годах прошлаго столетия Дуглас в чине генераланшефа, назначен был ревельским губернатором, но за жестокие поступки отставлен, а при императрице Елисавете и совсем исключен из русской службы. Последние годы жизни провел он в своем эстляндском имении.

Капитан барон Горн, в 1708 году, при одной перестрелке в Литве, получил несколько тяжких ран и обязан был сохранением жизни своему верному слуге Лидбому, который отыскал его между лежавшими в поле телами убитых и раненых, и потом с величайшею заботливостью ходил за больным, пока не доставил ему облегчения. Снова раненый под Полтавою, Горн при Переволочне попал в плен и жил в Соликамске. Лидбом, хорошо знавший ремесло седельника, кормил и себя и своего господина приготовлением изделий, которыя Горн разносил по городу вместе с корзинами своей собственной работы. Возвратясь в Швецию в 1722 году, он там еще служил 20 лет, после чего поселился в своем имении Челлере и дожил до глубокой старости. В воспоминание своего плена, близ этого имения он построил хутор и назвал его Соликамском,—имя, под которым это место и теперь еще известно. Горн отличался строгою нравственностью, благочестием, веселым характером и делал много добра, так что имя его до сих пор всеми уважается в той стороне. Старому слуги своему он был так благодарен, что, по возвращении из плена, освободил Лидбома от всякой обязанности и держал при себе как вернаго товарища, проводил с ним целые дни, доставлял ему всякия удобства и за столом, какие бы ни были у него гости, всегда сажал его возле себя; но Лидбом умер задолго до своего благодетеля, который, желая почтить его память, похоронил его в церкви и поставил над могилою его красивый памятник.

Корнет Эннес взят был в плен при Переволочне и вместе с другими отведен, через Смоленск, в Москву, а потом в Симбирск. В 1711 году он, наравне с большею частью пленных, отправлен был в Тобольск, и здесь оставался десять лет. Благодаря уменью точить и ткать, он вскоре мог облегчить свое положение. К этому особенно способствовал губернатор князь Гагарин, который, видев тканые им кошельки и чапрак, свидетельствовавшие о необыкновенном искусстве, заказал ему для большой залы шелковые обои с золотыми и серебряными цветами; для этой работы князь доставил все нужное и обещал по рублю за каждый локоть. Такой огромный и медленный труд требовал несколько рук, и потому Эннес приискал себе троих помощников: ротмистра Маллина и корнетов Горна и Барри. Проработав усердно несколько месяцев, они приметно улучшили свои средства, а в последниe годы плена так разбогатели, что могли каждое воскресенье угощать обедом 12 человек, самых бедных своих сотоварищей, которые, не зная никакого ремесла, не были в состоянии сами добывать себе хлеб. Сверх работ этого рода, наблюдательный Эннес продолжал в плену веденные во время похода записки; но, к сожалению, часть их сгорела потом в Швеции при пожаре, истребившем маленькое имение его вдовы. Известие о мире и радостной перемене в судьбе пленных прибыло в Тобольск 21 ноября 1721 года, а в середине января 1722 г. освобожденные шведы отправились, в нескольких партиях, в Петербург, куда и прибыли 21 следующаго марта, проехав 2.920 верст; через несколько дней они весело пустились в путь на родину, где Эннес, пользовавшийся крепким телосложением и постоянным здоровьем, прожил до 95-летняго возраста (1773 г.); вдова его умерла 85 лет от роду (1789).

Капитан Страленберг, — автор известнаго сочинения о России— избегнул плена при Полтаве и уже переправился было благополучно через Днепр; но, не находя своего брата между спасенными, хотел помочь ему, возвратился в челноке на левый берег и сам попал во власть русских, между тем как брат его успел в другом месте уйти от них. Капитан Страленберг отведен

был сперва в Москву, а потом в Сибирь. В продолжение тринадцатилетнего плена он ездил по этой стране для снятия карты ея и окончив труд свой, отправил его в Москву к какому-то купцу на сохранение. По смерти купца, карта представлена была Петру Великому, который приказал, чтобы составитель, когда потребует ее назад, приведен был к Государю. Проведав об этом, Страленберг продолжал свои разъезды, чтобы со временем поднести Петру карту Сибири в улучшенном виде. По заключении мира прибыв в Петербург, он действительно представил свою новую карту Императору, который будто бы предлагал ему место директора Межевой конторы. Через несколько лет после возвращения в Швецию, именно в 1730 году, Страленберг издал в Любеке свою карту, а вместе с нею и текст на немецком языке под заглавием „Историческое описание Северной и Восточной части Европы и Азии" (Historische Beschreibung vora Nord-und Ostlichen Theil von Europa und Asia). He смотря на грубыя ошибки и ложныя показания, которыми, особенно в отношении к России, исполнено это сочинение, оно в свое время обратило на себя внимание Западной Европы и долго служило источником географических сведений о странах, которым посвящено. Страленберг продолжал в Швеции свое военное поприще, был комендантом крепости, достиг 70-летняго возраста и умер, в чине маиора, в 1747 году, не был никогда женатым.

Особенную занимательность Эннесовой книге придают помещенныя в конце ея записки, веденныя в России некоторыми из пленных и доставленныя издателю потомками их. На первый раз представим здесь

Извлечение из записок прапорщика Густава Абрама Пипера впоследствии генерал- маиора и губернатора.

Прибыв в 1708 году в Ригу, Пипер вместе с 15-ю другими офицерами отправился в Литву, чтобы присоединиться к шведской армии; они надеялись застать ее еще в Минске, но нагнали не ближе, как в Могилеве. Описав потом некоторые переходы своего полка и незначительныя стычки с русскими отрядами, он разсказывает свои страдания от лихорадки и мороза, который в тогдашнюю зиму, как и в 1812 году, достигал необыкновенной степени; наконец, сидя в плохозапертом фургоне, он отморозил себе обе ноги, лежал в лазарете в городке Веприке, занятом шведами, и едва не лишился ног, которые наконец, благодаря искусному фельдшеру, начали оправляться.

В Апреле 1709 года, продолжает Пипер, получили мы приказание выступить в поход и двинулись к Полтаве. Я лежал в фургоне. Когда полковой обоз должен был проезжать перед Королем, я завидел издали Его Величество в сопровождении свиты, состоявшей человек из 50-ти, ехавших нам на-встречу верхом. Так как я лежал полураздетый на постели, и крыша фургона была вполовину откинута для очищения в нем воздуха, то мне показалось неприличным поклониться Королю в таком виде, почему и оборотился спиною к отверстию фургона и притворился спящим. Король, продолжая скакать вдоль цуга повозок, подъехал наконец к моему фургону, остановился и спросил ехавшаго рядом с ним полковника Аппельгрена: „Кто это лежит в повозке?" Тот отвечал: «Это несчастный прапорщик Пипер, который отморозил себе ноги". Король подъехал еще ближе и, наклонившись к повозке, спросил у слуги: „Спит он или нет?" на что слуга отвечал „Не знаю; разве только-что уснул". И как Король стоял со своею лошадью близехонько от меня, то мне казалось неловким лежать спиной к нему, а когда я повернулся, то он спросил меня: „Что, каково вам"? Я отвечал: „Еще очень плохо, Ваше Величество: не могу ступить ни на которую ногу". „А что, сказал Король: оне у вас целы"? Я отвечал, что лишился пяток и пальцев, „Э! ничего не значит", перервал Король; потом, положив свою ногу на седельную луку, он обвел рукою полступни и прибавил: „Я видел людей, которые потеряли всю эту часть ноги, и ходили не хуже прежняго — набивши только сапог! Что говорит об этом фельдшер?" спросил Король, обратясь к Аппельгрену. „Фельдшер полагает, отвечал полковник, что он еще будет ходить". „А будет ли бегать?" возразил Король. „Пусть благодарит Бога, заметил Аппельгрен, если будет в состоянии ходить, а о беганье, кажется, ему уж нечего думать". Отъехав немного, Король сказал Аппельгрену, от котораго я после узнал о том: „Жаль его: такой еще молодой человек!"

Во время осады Полтавы, я, для приятности общества, был в одной палатке с поручиком бароном Унгерном и мало-по-малу начал оправляться: сперва мог только сидеть, свесив ноги вниз, потом с палкой в руках стал немножко передвигаться, придерживаясь к стенке, а наконец пробовал и ездить верхом. Унгерн из участия во мни, находя, что я только ослабеваю в душной палатке, которую весь день налило солнце, уговорил меня переселиться к другу его, служившему в Альбедилевых драгунах, капитану Пастельбергеру, который тогда стоял в деревне Кведурки, в 10-ти верстах от Полтавы. Вместе с ним я поехал туда верхом; Пастельбергер принял меня очень радушно и угощал всячески, так что силы мои быстро возстановились. По прошествии месяца, Альбедилеву полку приказано было выступить и расположиться поближе к Полтаве; вскоре после того, в один день, вся армия должна была стать в боевом порядке и ожидать прибытия русских, которые в 10 верстах оттуда переходили через Ворсклу. Но они не имели намерения атаковать нас, и как скоро ступили на берег, то укрепились за линию редутов или шанцев. Когда Карл XII услышал, что pyccкиe к нападению не готовятся, то он на 5 верст придвинулся с своею армиею на встречу им и простоял там дня два, пока они окончили свою работу. В один вечер обоз получил приказание итти опять на 5 верст назад, а для прикрытия его оставлено было шесть слабых полков, считавших в себе менее тысячи человек да тысячи две или три Запорожских казаков. В 3 часа утра пальба возвестила нам начало сражения; как выстрелы слышались все далее и далее, то мы сочли это добрым знаком. Наконец в 2 часа пополудни 28 июня раздались два безконечнодолгие залпа и вслед затем перед обозом показалась толпа неприятелей; но как скоро прикрывавший нас отряд двинулся против них, они отступили. Вскоре явились из нашей армии бежавшие солдаты, от которых мы узнали о ея поражении.

Нас очень тревожила неизвестная участь Короля; наконец в 5 часов вечера мы его увидели: он медленно ехал верхом, с поднятою на седло ногою, на которой перевязка была распущена. В 8 часов обозу было велено тотчас же тронуться, и в ту ночь сделалось такое смятение, какого никто не мог бы ожидать от столь победоносной армии: еслиб неприятель тогда преследовал нас, то и Король и остальная часть армии непременно погибли бы: потому что никто не слушался и всякий шел куда вздумается — только бы обогнать других. В таком безпорядке мы на другой день вечером прибыли в местечко, где подполковник Функ стоял с тремя стами драгунов; Пастельбергер, который также, был здесь, взял меня к себе на квартиру, где я, подкрепив себя пищей и питьем, мог отдыхать шесть часов сряду. Эскадроны начали собираться вокруг своих знамен, и в 7 часов вечера двинулись к Кобелякам и Днепру, по течению реки Ворсклы. Но тут мы увидели, верстах в трех вправо от нас, русския войска, шедшия в поле параллельно с нами. Миновав Кобеляки, где с 300 конницы стоял подполковник (впоследствии фельдмаршал) Сильверельм, мы весь следущий день продолжали итти, страдая от ужаснаго зноя и невыносимой жажды, а в 8 часов вечера, достигнув Днепра, стали внизу у самой реки, кроме Мейерфельтскаго полка, который расположился на высоте. Русская армия заняла также возвышенное поле верстах в двух с половиною от того полка и обступила нас в виде полумесяца, имея пехоту в центре, а конницу — на флангах: судя по глазомеру, она составляла около 30,000 человек; начальствовали ею князь Меншиков и генералы Боур и Голицын 21).

Я в то время находился у капитана Пастельбергера, при Альбедилевом полку. В ночь к нам прибыло из армии множество больных и раненых, из которых одни благополучно переправились через Днепр, а другие потонули. Будучи болен и в отпуску, я также мог бы перевезтись с бароном Унгерном, раненым под Полтавой; но как я однакож мог уже порядочно сидеть верхом, то решился остаться у Пастельбергера и ждать, что нам пошлет судьба, — в надежде, что, имея еще 12,000 хорошей конницы, мы успеем пробиться, а потом в удобном месте переправимся через Днепр и бросимся в Волынь, куда могли бы последовать за нами только легкие, вовсе не страшные для нас, неприятельские отряды. Под утро 1 июля Его Величество переправился через реку, поручив начальство над армиею графу Левенгаупту. Отрадно было смотреть, как воины, лежа на траве за связанными лошадьми и держа в руках свои маленькие молитвенники, предавали себя в волю Божию, после чего, когда пропет был псалом, скомандовано садиться на коней и все стали готовиться к атаке. Однакож едва прошло несколько минут, как от одного эскадрона к другому стали ходить никоторые из офицеров, выведывая, надеются ли войска отбиться от неприятеля, окружившаго нас сильным корпусом пехоты и артиллерии. Тогда я слышал собственными ушами, как драгуны Альбедилевой лейб-роты, состоявшей почти из одних ветеранов, которые некогда