Материал: Грот Я.К.. О пребывании пленных шведов в России при Петре Великом

служили в Венгрии и в других странах, отвечали: „Зачем нас теперь об этом спрашивают? Прежде нас никогда не спрашивали, а только все говорили: вперед. Мы не можем сказать, разобьем ли их, а сделаем все, что в человеческой власти".

Тотчас после того нам сказали, что состоялась капитуляция, что все мы — военнопленные и что, по заключении мира, будем освобождены без выкупа. Когда драгунский полк генерала Боура стал сходить с возвышенности для приема оружия, и трофеев армии, я удивился, увидев, в каком жалком положении находились эти драгуны: при сходе их с горы, от 10 до 20 лошадей падало в каждом эскадроне от изнурения, а прочия едва стояли на ногах, шатаясь и пыхтя, так что наши эскадроны, величаво (?) подступавшие для сдачи оружия, легко могли бы опрокинуть их (?). Оружие, бубны и штандарты положены были перед этим обезсиленным (?) войском, и наши люди отъехали назад безоружные: горестное зрелище, на которое нельзя было смотреть без слез! Нас, офицеров, потом распределили по полкам, при которых и записали имена наши, в следующий же день пошли мы обратно к Полтаве, куда прибыли через двое суток и увидели армию, расположенную лагерем перед самым городом. Через город провели нас как будто бы в триумфе, и, без сомнения, Царь смотрел на нас откуда-нибудь из окна.

Простояв неделю, вся Русская армия тронулась с места и несколько дней мы шли с нею; но напоследок всех пленных офицеров разделили на три отделения. Я остался с Пастельбергером и попал в то отделение, которому назначено было итти в Чернигов: оно состояло из 400 — 500 офицеров, под прикрытием русскаго полка. От зноя я так страдал жаждой и лихорадкой, что пришел в совершенное изнеможение. Чем более я удовлетворял жажду, тем мне было хуже. Наконец я уже вовсе не мог ехать верхом и, с позволения русскаго полковника, пересел в крестьянскую тележку, в которой повез меня добрый русский солдат. В таком то положении прибыл я в Чернигов, в августе месяце; там нас поместили в предместии.

Потом перевели нас в крепость, и без особеннаго позволения мы не могли выходить из городских ворот, по городу же ходили без караула. Во время пребывания нашего в Чернигове, я и товарищ мой старались найти возможность бежать. Нас было три дома, которые сговаривались о том, именно: ротмистр Бок с шестью товарищами, маиор Бандгольц сам-четвертъ, и я, то же самчетвертъ. Всего более нас озабочивал переход через Днепр, на котором, как мы знали, в 70-ти верстах от Чернигова, стоял казацкий пост из 30-ти человек, почему мы и собрали по этому предмету все справки через нашего стараго, безрукаго казака, который вылечил меня от лихорадки. Бок и Бандгольц, у которых еще были лошади, послали своих людей за город, под тем

города; но как проводник был при партии Бока, то мы не знали дороги. Около полудня увидели мы Бандгольца с его спутниками; у них также был проводник; но, полагая, что две другия партии успели уже ускакать далеко, они не думали более о побеге, и хотели только немного

пересилить бывших при нас четырех солдат и комендантских егерей с двумя офицерами, а нас было всего только шесть человек. К тому же начинало смеркаться и мы, пожалуй, догнали бы партию Бока не прежде, как когда бы она уже сделала тревогу на Днепре. И так мы, в крайней досаде, поспешили назад в город, спрятав оружие под платье, и прибыли, к счастию, когда никто еще не заметил нашего отсутствия, так что мы могли тотчас же зарыть наше оружие и огнестрельные припасы. В полночь пришел к нам на квартиру плац-маиор и, спрашивая, кто нам позволил отлучиться, искал по всему дому оружия, однакож ничего не нашел. После узнали мы, что партия Бока до полуночи ждала нас в одном поместье, в 10-ти верстах от Днепра, но, не дождавшись, напала на караульных, и связав им руки и ноги, а в рот положив кляпы, бросила

После того мы оставались в Чернигове до 8 декабря; в этот же день повели нас в Москву под стражею пехотнаго полка. Мы опять начали сговариваться о побеге, замышляя истребить весь полк; это предприятие, которое занимало всех более стараго смельчака, подполковника Фрейденталя, казалось тем легче, что наша стража обнаруживала чрезвычайную безпечность и клала свои ружья на наши повозки. Но один из наших, маиор и большой трус, открыл этот замысел русскому полковнику: с тех пор стража стала гораздо бдительнее, не выпускала ружей из рук, и не давала нам отдыха ни днем, ни ночью. У меня раны еще не зажили, и потому я, не имея времени перевязывать их, страдал ужасно; однакож дня за четыре или за пять до Рождества (20 декабря) я благополучно пришел в Москву, где на другой или на третий день происходило торжественное шествие Царя чрез семь триумфальных ворот; я, как больной, был освобожден от участия в процессии, да ноги мои и не вынесли бы того. Всех нас больных провезли на другой день в санях по тем же улицам и поместили на особой квартире. Здесь каждый день нас свидетельствовали и позволяли нам ходить с караулом по всему городу, кроме Немецкой слободы

1710. После четырехнедельнаго здесь пребывания нас отправили из Москвы в другия места внутри края, при чем мы были разделены на отряды, каждый из ста офицеров. Меня с Пастельбергером и офицерами немецких драгунских полков повезли Вологодской губернии в город Галич 22), до котораго 500 верст от Москвы. Путь наш лежал через Переяславль-Рязанский, Ярослав и Кострому, и в начале февраля прибыли мы на место.

Около весны стали мы — числом от 10 до 12 офицеров — опять совещаться о бегстве, на этот раз через Финляндию, и уже достали себе ландкарту, компас, оружие и огнестрельные припасы; но один адъютант, по имени Бринк, котораго мы для языка приглашали с собою, явился к оберкоменданту и донес о нашем намерении; к счастию, мы за час перед тем проведали о его измене и успели еще скрыть приготовленныя к отъезду вещи. Правда, нас все-же взяли и посадили в приказ; корнета Линдау заковали даже в цепи, а помогавшую нам русскую женщину наказали; по мы обвинили Бринка во лжи и до того надоедали обер-коменданту, что он рад был от нас отделаться, поставив нас на прежнюю ногу.

1711. В Галиче, городе не очень большом, нас было довольно много — именно 100 человек офицеров и 50 нижних чинов. В праздничные дни нередко случались драки между нами и русскими. Наконец решено было разделить нас: 50 человек должны были остаться, 30 назначено отправить в Солигалич и 20 — в Чухлому. Мне комендант предлагал остаться; но как товарищу моему надобно было ехать в Чухлому, то я предпочел присоединиться к нему: в феврале месяце мы пустились в дорогу.

Житье наше в Чухломе было тем тягостнее, что мы, будучи без денег, не могли помогать друг другу. Нам было запрещено посылать письма куда бы ни было, кроме Галича. Некоторые из нас впали от того в совершенное отчаяние, между прочими один корнет хорошей фамилии, который и принял русскую веру. Других горе привело к благочестивым размышлениям о состоянии души их; жаль только, что мы имели большой недостаток в духовных книгах; с нами только и было несколько сборников церковных песен и кое-какия релегиозныя сочинения, те и друпя на немецком языке. Библию имели мы в одном только экземпляре, да и то неполном: листы, заключавшие в себе малых пророков, были вырваны. Мне поручили должность пастора, и чтобы распространить между нами церковныя песни в большем числе экземпляров, я стал переписывать их. Надобно было придумать и средство для прокормления себя: я переписал также несколько экземпляров "Кавалерийскаго учения", и более достаточные из живших в Галиче офицеров платили мне по рублю за экземпляр, но сбыт и там был плохой. Тогда я соединился с одним корнетом, который умел работать разныя вещицы из рога; он делал роговыя табакерки, а я вырезывал на них листья и девизы; русские платили нам от 6 до 12 коп. за штуку, но и их покупали у нас не много. Слуга мой прибегнул к фельдшерскому ремеслу, и, выучившись у меня делать пластыри и перевязывать раны, мог за счастливое лечение выручить столько же, сколько я за табакерку. Такими неприбыльными ремеслами невозможно было бы содержать себя, еслиб

съестные припасы не были здесь чрезвычайно дешевы: бочка ржи стоила 30 коп., бык 80 коп. (за продажею кожи и сала одно мясо стоило 30 коп.), 40 яиц 1 коп., 6 цыплят 1 коп., 1 баран 7 или 8 коп., 4 зайца 1 коп., и проч. Но в этот год открылся в тех местах скотский падеж, так что из 100 коров в городе не осталось и 7-ми; от этого цены несколько возвысились и средства к пропитанию все становились труднеe, так что я и товарищ мой, вставая поутру, частехонько не знали, как проживем до вечера.

Но мы научились уповать на Промысл Божий, и я должен воздать хвалу Господу, потому что никогда не отходил ко сну голодный. В пример того, с какою дивною благостью Провидение пеклось о нас, я должен привести следующее. В одно летнее утро, когда мы только-что встали, товарищ мой сказал: „Бог знает, что мы сегодня будем есть; у нас нет ни припасов, ни денег". Я ничего не умел отвечать на это и сел писать к столу, а он расположился у открытаго окна и стал смотреть на улицу. В то самое время мимо нашего дома шел так называемый пристав, знакомый нам Василий. Увидев Пастельбергера, он сказал: „Что ты сидишь сложа руки и так пригорюнился?" Тот отвечал: „Нам времени некуда девать, и житье наше не радостное, когда нечего есть". Тогда пристав вошел к нам с такими словами: „Не унывайте, Бог вам поможет. Я рад делиться с вами чем могу. Я сейчас от коменданта, который по одному делу посылает меня в деревню, и для этого мне нельзя остаться без денег; но вот мой кошель: высыпьте из него на стол все, что в нем есть; половину отдайте мне на дорогу, а другую возьмите себе". Пастельбергер опростал кошелек; в нем оказалось 16 копеек, из которых мы и получили 8.

1712. Как ни горько провел я предшедший год, однакож первая половина этого была самым тяжелым временем моей жизни; чтобы дать о том понятие, довольно сказать, что я и

он тебе не помогает?" Я сказал, что вероятно граф ничего не знает о моем положении, так как нам запрещено писать к кому бы ни было; но что, впрочем, если я буду на поруки отпущен в Москву, то не сомневаюсь, что генерал окажет мне вспоможение. Воевода отвечал, что сам он не имеет

за ручательством некоторых известных ему шведских офицеров, разрешил мне побывать в Москве.

Пробыв в этой столице несколько недель и успев хоть сколько-нибудь запастись платьем и деньгами, я хотел уже возвратиться в Чухлому — радуясь, что кое-как поправил свои дела; но судьба устроила иначе. В бытность мою в Москве, я в свободные часы помогал секретарям Седеръельму и Дюбену, а также придворному проповеднику Нордбергу переписывать начисто разныя бумаги; мой почерк им понравился и они, замечая во мне склонность к письмоводству, желали удержать меня поближе к себе, а потому и предложили мне лучше остаться в Москве, чем ехать опять за тридевять земель, в такую глушь, где я уже столько вытерпел. Я отвечал, что и сам был бы очень доволен тем, только боюсь, не было бы это неприятно графу Пиперу. Тогда они вызвались переговорить с ним обо мне, и через несколько дней действительно устроили дело так, что московский комендант принял меня в свое ведение и написал о том к вице-губернатору в Вологду. На меня возложено было вести довольно обширную переписку его сиятельства графа

Пипера как с королем, так и с русским правительством по делам пленных, далее с шведскими властями и коллегиями, а также со всеми разсеянными по России отделениями наших пленных офицеров. Сверх того я получил приказание переписывать на-бело реестр всем письмам и отношениям, изготовленным в плену от имени графов Пипера, Реншильда и других шведских генералов, — что составило обширный труд, заключавший в себе более 200 шестилистовых тетрадей.

1714. Еще я переписывал на-чисто, с особенным усердием и тщанием, молитвы, переведенныя графом Пипером из немецкаго сочинения Арндта: „Истинное Христианство", так что у меня в работе недостатка не было. Находя в том свою пользу, я трудился неутомимо и этим наконец снискал благорасположение графа, человека вообще строгаго и взыскательнаго. Во время пребывания у его сиятельства, в августе месяце, я тяжко занемог, и несколько дней был так плох, что сам не знал, жив ли я или мертв; но вскоре опять выздоровел и совсем поправился.

Дней за десять до Рождества, в том же году, к московскому коменданту Измайлову пришло царское повеление: графа Пипера немедленно отвезти в Петербург, с тем, чтоб при нем не было никого, кроме его камердинера, одного лакея и повара. Это предписание объявлено было графу в 9 часов утра, а в 6 ч. вечера он был уже в дороге. Сам он был сильно встревожен; не менее поражены были и мы, его домашние люди, особливо, когда он, прощаясь, сказал: „будь я годами двадцатью моложе, мне мало было бы горя". У него была маленькая собачка, которую он чрезвычайно любил: „не хочу, чтоб она пропала, если я умру, сказал он: и так возьми ее к себе и не обижай ее, хотя она не жаловала тебя (она никогда не давала мне подойти к графу ближе как шагов на пять), а ежели возвратишься в Швецию, отдай ее моей графине". В ту же минуту я взял собачку к себе и отнес в свою комнату; она привязалась ко мне так же, как к графу, но не долго радовала меня: не брала ничего в рот и частью с голоду, частью с печали умерла через три недели.

1715. Я, вместе с прочими домашними людьми графа, оставался с тех пор в Москве, живя в тишине на той же квартире; но генералы, полковники и другие офицеры были развезены по близлежащим монастырям. В начале февраля московский комендант получил из Петербурга приказание выбрать из числа пленных одного капитана, одного поручика, трех прапорщиков, одного пастора и одного коммиссара и прислать их в Петербург для размена. Вместе с тем предписывалось, чтобы эти люди были из старших пленных, не принадлежали к знатному роду и не служили в гвардии или лейб-полках. Не соединяя в себе этих условий, я вовсе не думал об освобождении, но придворный проповедник Нордберг хлопотал о своем отъезде. Раз, когда я сидел за своим делом, вошел ко мне полковой пастор Линдберг, очень знающий и благочестивый человек, и спросил меня, не стараюсь ли я попасть в число пленных, назначаемых для размена. Я отвечал, что, будучи теперь совершенно спокоен духом, стану терпеливо ожидать, когда по воле Божией придет час освобождения: потому что, не имея ни требуемых качеств, ни денег, я не могу надеяться быть выбранным. Но добрый пастор ободрил меня, обещал мне свою помощь и прибавил, что он постарается устроить дело через знакомую ему даму, вдову подполковника Нортона, которая, по дружбе с семейством коменданта, может в этом случае быть нам полезною. В самом деле, при посредничестве г-жи Мортон, я был включен в список освобождаемых, назван Пейфером и причислен, в чине прапорщика, не к гвардии, а к Остготской пехоте.

Теперь надобно было достать денег и вексель на имя какого-нибудь купца в Петербурге, где также предстояли мне разныя издержки. Я сбирался обратиться в Москве к купцу Шлитерну, который снабжал шведских офицеров векселями, и потому просил полковника барона Горна и секретаря Дюбена поручиться за меня. Когда я пришел к Шлитерну, он тотчас изъявил готовность ссудить меня деньгами; увидев же принесенныя мною поручительства, сказал: „Was soil ich mil den Papieren machen? Ich glaube, dass er ein ehrlicher Mensch ist, und wird mir zu seiner Zeit wohl bezahlen (т. е. На что мне эти бумаги? Я верю, что вы честный человек и в свое время расплатитесь со мною исправно)". Я поблагодарил его за доверенность и отослал обоим поручителям бумаги их с благодарностью.

Через несколько дней, в средине февраля, пустились мы в дорогу; нас было семь человек: придворный проповедник магистр Нордберг, капитан Меландер, поручик Лапп, я, прапорщики

Гульт и Ротфельт и Герс, сверх того пять служителей; бывшая при нас стража состояла из капрала и четырех нижних чинов. В каком-то городки, не далее как верстах в 60 от Москвы, встретили мы неприятную задержку. Меландер отправился к воеводе для предъявления нашего паспорта; тот, увидев, что в этой бумаге не показаны наши слуги, велел немедленно посадить их в приказ. Напрасно мы представляли ему, что это ни на что не похоже и что московский комендант, конечно, не скажет ему спасибо за такое распоряжение: он не обратил внимания на наши слова, и как скоро явились подводы, велел нам убираться без слуг из города. Когда же мы отвечали, что без них не тронемся из комнаты, то он начал стращать нас. Однакож никто к нам не прикоснулся. Между тем, чуть только смерклось, Меландер тайком поехал назад в Москву, и еще до разсвета возвратился оттуда с предписанием коменданта и строгим выговором воеводе. Рано утром пошел он к воеводе, и, еще не показывая своей бумаги, стал опять просить его об отмене приказания; но как тот не переменял вчерашняго тона, то он наконец и представил ему привезенное предписание: тут воевода наш переменился, тотчас же отпустил слуг и со всевозможною вежливостью пожелал нам счастливаго пути.

Мы продолжали путешествие без особенных приключений: только верст за десять до Петербурга, ночью, под нами непременно подломался бы тонкий лед на Неве и мы бы все погибли, еслиб нас не предостерег честный русский, с которым мы встретились. И так мы в Петербург прибыли благополучно и остановились по ту сторону реки. На другой день наш капрал отправился к сенатору князю Долгорукову, который прежде был военнопленным в Швеции и бежал оттуда, а теперь заведывал всеми пленными шведами. Ему капрал отдал бумагу от московскаго коменданта, и Долгоруков приказал в следующий день всем нам явиться в сенат, который заседал в крепости, также по ту сторону реки. Назавтра все мои товарищи собрались итти через реку: ездить по льду было уже невозможно; я же один остался на квартире, частью потому, что не в состоянии был ходить так далеко пешком, а частью и с тем, чтоб присмотреть за нашей поклажей.

Когда другие пришли в сенат, Долгоруков послал за капитаном на гауптвахту, находившуюся против сенатскаго дома, и приказал ему принять их. Наше новое помещение, по тесноте и безпрестанному шуму, было очень безпокойно: через каждые два часа, при cмене часовых, нас пересчитывали. Я имел то преимущество, что еще несколько дней оставался на квартире; но как скоро Нева вскрылась, то и меня перевезли туда на лодке. Наискосок от гауптвахты, шагах во 100 оттуда, нам виден был дом, где содержался граф Пипер. Ему позволялось каждый день в обеденное время прохаживаться перед своим жилищем. Мы смотрели на него с соболезнованием, но не смели вступать с ним в разговор. И во все время моего пребывания в Петербурге мне не удалось поговорить с ним; я только раз видел его на проповеди в доме генерал-фельдцейхмейстера Брюса.

Мы каждый день просили бывшаго в карауле офицера, чтоб он позволил двоим из нас итти в сенат поговорить с князем Долгоруковым, который ежедневно бывал там; но всегда получали в ответ: „не смею". Через несколько дней караул сняла гренадерская рота; пришедший с нею капитан был статный, пожилой и, повидимому, умный офицер, по имени Певцов. На вопрос его, что мы за люди, сменявшийся капитан отвечалъ, что мы шведские офицеры, присланные для размена. „Этим людям" — заметил Певцов — „не следует сидеть здесь на гауптвахте с офицером, которому они в тягость, да и самим им ни днем, ни ночью нет покою". Эти слова ободрили нас, и, когда прежний капитан удалился, мы описали вновь прибывшему наше житье, с просьбою, нельзя ли завтра двоим из нас отправиться в сенат к Долгорукову. Он обещал позволить это и вообще обходился с нами очень ласково. На другое утро капитан Меландер и магистр Нордберг пошли в сенат, дождались там приезда Долгорукова и просили его на латинском языке, который он понимал, приказать отвести нам квартиру в городе. Князь послал за капитаном и приказал ему выпустить нас, наняв нам квартиру в городе, недалеко от крепости. Это было сделано к вечеру, и мы перебрались на новое место, где наблюдал за нами поручик с десятью человеками. Мы жили на хлебах, за рубль в неделю, у немки, которую знал коммиссар Герс еще в Москве. Так было до мая месяца: перед нашими глазами отходило в Финляндию множество транспортных судов, но об нас никто и не думал, так что мы уже стали недоумевать, будет ли размен или нет.