О ПРЕБЫВАНИИ ПЛЕННЫХ ШВЕДОВ В РОССИИ ПРИ ПЕТРЕ ВЕЛИКОМ.
Всражении под Полтавою и потом при капитуляции под Переволочной, русскими взято было
вплен более 20,000 человек или даже около 25,000, если считать гражданские и придворные чины, также служителей, работников и женщин, сопровождавших армию Карла ХII
1). Изданные на русском языке акты и сочинения заключают в себе мало сведений о дальнейшей судьбе всех этих иноземцев, оставшихся в России; а между тем очень любопытно и важно было бы знать разныя подробности по этому предмету. Как обращались у нас с пленными? где находилось большее число их? в какой степени они пользовались свободою и многие ли из них, по заключении мира, возвратились в отечество? На эти вопросы мы находим у иностранных писателей весьма противоречивые ответы. В истории Беккера, имеющей самый обширный круг читателей, сказано: „ни один из этих храбрых воинов не увидел отечества". Русские источники заключают в себе самое убедительное опровержение такого показания. На немецком языке есть целая книга об этих пленных, изданная одним из них, именно капитаном Врехом (Wreech), который жил в Тобольске и завел там школу
2). Но эта книга, напечатанная вскоре по кончине Петра Великаго, по скудости содержания, вовсе не оправдывает своего довольно значительнаго объема. Гораздо обильнее подробностями появившееся в нынешнем уже столетии шведское сочинение, в котором собраны биографическия заметки о всех бывших в русском плену генералах, офицерах и других лицах, сопровождавших Карла ХII в знаменитом его походе
3). Составитель этой книги был внук одного из пленных, корнета Эннеса, прожившаго тринадцать лет в Тобольске, и пользовался веденными дедом в течение этого времени записками; а сверх того извлек много сведений из старинных шведских сочинений, касающихся той эпохи. Число лиц, о плене которых в России он сообщает более или менее подробныя известия, простирается свыше 2.400 человек. Он описывает довольно безпристрастно, на ряду с их страданиями, и добро, испытанное ими в земле победителей; но и из его показаний некоторыя требуют поверки с имеющимися у нас документами. При помощи тех и других, представлю здесь прежде всего общий обзор судьбы пленников армии Карла.
После Полтавской победы, Петр Великий, совершив молебствие, оказал милость неприятельским генералам, пригласив их, вместе с русским генералитетом, к своему столу. Всем известно, что при этом случае Государь возвратил шведам шпаги, и пил за здоровье их, „как учителей своих в военном искусстве". А между тем не только все пленные офицеры, но и рядовые угощаемы были особо. Все это повторилось еще раз 29 числа, по случаю Государева тезоименитства.
Через день, Петр Великий, прибыв в Переволочну вскоре после сдачи шведскаго войска, остановился в шатре князя Меншикова и приказал ввести к себе пленных генералов и штабофицеров. При этом представлении, успокоив их насчет исполнения договора, Государь подробно разспросил графа Левенгаупта обо всем, что касалось до короля; шведский же генерал, с своей стороны, ходатайствовал чрез князя Меншикова о выдаче пленным провианта, говоря, что у них нет ни хлеба, ни денег.
Повелев тотчас накормить всех шведов, Монарх приказал: 1) пленным генералам и офицерам назначить, по званию их, содержание, какое получают те же pyccкиe чины; 2) унтер-офицерам и рядовым производить жалованье, присвоенное нашему пахотному войску; 3) дозволить каждому отправлять известное ему ремесло; 4) кто из пленных пожелает вступить в российскую службу, тех, приняв, содержать наравне с своими; 5) у кого из них есть жены, взятыя в плен, тем возвратить их, и 6) всех обнадежить, что будут они отпускаемы в отечество на поруки товарищей своих, с обязательством возвратиться в условное время.
Через несколько дней, вся пленная армия отведена была обратно в Полтаву; ее сопровождал сам Государь с своими полками. Слух о блестящем успехе преследования неприятеля привлек на полтавския поля безчисленныя толпы народа; из всех окрестных городов наехало множество купцов и промышленников со всякими товарами, напитками, съестными припасами, стадами лошадей и другого скота, и все это, окруженное палатками и наметами, представляло, по словам Голикова, „превеликую ярморку". При появлении Петра Великаго, воздух огласился восторженными кликами: „да здравствует Государь и отец наш"! При пожаловании наград всем участвовавшим в Полтавском деле, Государь распространил свою милость и на побежденных, велев выдать шведским солдатам вперед треть годового их жалованья.
Спустя неделю, все пленные, в трех отрядах, отправлены были из Полтавы в Чернигов, Смоленск и другие близлежащие города, куда и прибыли оне в августе месяце. В начали декабря того же года, повели их в Москву, где и присутствовали они при торжественном въезде Царя в столицу 4).
Пробыв здесь месяц, пленные офицеры разосланы были, в нескольких отделениях, по сту человек в каждом, по разным городам Архангельской, Казанской и Астраханской губерний; но когда в апреле 1711 года открыта была в Свияжске попытка к бегству, то большая часть из них переведена в Сибирь. Тобольск сделался местом ссылки 800—900 офицеров, кроме других пленных между которыми находились и лифляндские крестьяне. По просьбе графов Реншильда и Пипера, полковые пасторы были так распределены, что каждая партия пленных, отправленная в тот или другой город, имела хотя по одному из них. Генералы и офицеры по большей части остались в Москве, где в 1712 году внезапно усилена была строгость в содержании их; однакож вскоре опять введен был прежний порядок.
Кроме пособий, назначенных пленным от русскаго правительства, они приобретали деньги разными работами и ремеслами 5). Благодаря этому, русские узнали некоторыя новыя для них ветви ремесленной промышленности. „Многолетнее пребывание в России этих военно-пленных — говорит Бергман 6) — принесло ей немалую пользу. Чрез них лучи просвещения проникли даже в глубь Сибири; они завели фабрики и мануфактуры в странах, где не было и следа европейской образованности; они, как живописцы, мастера золотых и серебряных дел, токари и знающие прочия ремесла, ввели всюду полезную роскошь (!); как музыканты, комедианты, фабриканты карт и трактирщики, они соделали для русских наслаждение жизнию приятнее и разнообразнее, и даже споспешествовали, сколько могли, обучению юношества". Если здесь шведским пленным и приписано слишком большое и общее влияние на успехи образованности в России, все-же нельзя отрицать, что они в некоторых местах и в частных случаях действительно могли оказать такого рода пользу,— чему мы далее и увидим несколько примеров.
Петр Великий, всячески изыскивая средства для исполнения своих великих планов, ясно понимал, что из числа стольких иностранцев могло найтись много людей, полезных для гражданской службы. Потому, при учреждении коллегий, и обратил он особенное внимание на шведских пленных, приказывая приглашать их к вступлению в службу. Есть несколько о том указов. В 1717 году, Государь, из Спа, писал к генералу Брюсу, чтобы он, при помощи сенаторов, приискивал „удобных ассесоров из шведских полоняников", вследствие чего Брюс и просил содействия Сената к приглашению въ службу „ полоненных камериров, коммисаров, рентмейстеров, секретарей, аудиторов и знатных шрейберов и прочих офицеров, которые в Швеции или где инде у таковых дел были, или хотя и не были, а за оныя возьмутся, — обещая им Его Царскаго Величества высокую милость и довольное жалованье" и подтверждая им, что то „служба гражданская, а не военная" 7). В связи с этим находится писанный в следующем году мемориал иноземца Фика о назначении жалованья служителям коллегий. В этом документе говорится о посланной „с России к Москве" — „росписи накоторым из шведских полоняников", — которые шведскому штату и языку русскому искусны, и может один из них нам потребнее быть, нежели два человека немцев" 8). Эти слова, которых нельзя не признать выражением образа мыслей самого Царя, относятся ъ состоявшемуся незадолго пред тем указу об устройстве в России судебных мест по примеру Швеции, о переводе шведскаго уложения и составлении свода российских узаконений со шведскими 9): причем не надобно забывать, что и самыя коллегии, для
которых приискивались чиновники из шведов, устроены были по образцу подобных учреждений в Швеции 10).
Всего замечательнее, в этом отношении, именной указ, данный в том же году поручику гвардии Князю Хованскому 11): „ехать тебе ъ Нижний Новгород и в Казань, и там арестантов шведских сыскав, призывать в нашу гражданскую службу в коллегии; и ежели которые из них не похотят, то обещай им некоторую награду и притом обнадежь их Нашим именем, что они, конечно, ни в какую военную службу употреблены не будут, и как скоро с ними договоришься, то их и при них багаж и людей их привези сюда в Санктпетербург немедленно".
Мы не знаем, многие ли шведы воспользовались предложением русскаго правительства; из известий Эннеса видно только, что пленные в разное время поступали в русскую службу. По некоторым данным надобно однакож заключить, что такия лица редко были коренными шведами, а принадлежали по большей части к числу немцев и других иностранцев, бывших в армии Карла XII. Есть сведения, что в известной экспедиции князя Бековича в Хиву участвовали многие шведские пленные, которых он принял в службу в Казани и в Астрахани, ожидая от них тем более пользы, чем более они показывали к тому готовности. Но, по словам Миллера, между этими пленными не было ни одного природнаго шведа; все они были немцы, которых Карл ХII набрал в Саксонии и на возвратном походе из Германии. Не получая никакого содержания из Швеции, эти люди уже наперед вознамерились вступить в русскую службу и исполнили это тем охотнее, что их употребили к такому походу, который до войны против Швеции нимало не касался. С ними, говорит Миллер в другом месте, не было никакого принуждения: ибо всякий мог, по собственному усмотрению, вступить в службу или нет, и от него же самого зависели при этом условия 12).
Что действительно очень не многие из пленных шведовъ заняли в России вновь учрежденныя должности по гражданской службе, это подтверждает манифест, изданный Петром Великим в самый год заключения мира с Швециею и начинающейся словами: „Объявляем всем и каждому, особливо же в Государстве Нашем всем ныне обретающимся военнопленным как шведскаго, так и других народов в военной шведской службе бывших, что хотя Мы cию войну с короною шведскою, ради государственнаго интереса и резона имеем, однакож партикулярной противности к тому народу никакой не имели, но наипаче оной за военной почитали" 13) и т. д. Этим манифестом, который составляет одно из убедительнейших доказательств безпрерывной заботливости Петра о просвещении России, все пленные призываются в русскую службу, с позволением им, по принятии присяги, селиться в государстве, вступать в брак, приобретать недвижимую собственность, заниматься торговлею и промыслами. Тут, между прочим, подробно показано, в какия именно присутственныя места должны обращаться пленные, которые пожелают вступить в службу, — смотря по роду их сведений и способностей. „Ежели кто российскаго языка знающ и притом в состоянии обретается Нам и государству Нашему действительно потребныя услуги показать, то может он о науке и прошении своем письменно в ту коллегию, куда что принадлежит, объявить". За сим следует точнейшее указание мест по различию просителей, напр. „которые профессорския науки имеют и могут в академиях или в гимназиях определены быть, и книги печатать искусны, таковым надлежит о себе прислать свидетельство в Правительствующий духовный синод".
Напечатанный пo-русски и по-немецки, этот манифест был разослан во все провинции и города, где находились военнопленные, и от каждаго из них взята росписка в том, что манифест был ему объявлен. Чрез несколько месяцев после его обнародования, состоялся мир, положивший конец двадцатилетней войне.
Относительно положения пленных в нашем отечестве, находим у Эннеса свидетельство, тем более важное, что оно принадлежит врагу: „с пленными офицерами— говорить он — в России вообще обращались хорошо; они пользовались большою свободою, если только вели себя тихо и порядочно, оставаясь в тех городах, куда были посланы или на время отпущены, причем их всегда сопровождал караульный солдат; но в случае неудачной попытки бежать, с ними поступали строго, а часто, даже и жестоко. Сибирский губернатор князь Гагарин старался всячески облегчать судьбу шведских пленных и выделял не раз по нескольку тысяч рублей для раздачи наиболее
нуждавшимся между ними. В Тобольске им легче было добывать деньги, нежели в маленьких городах, не смотря на сравнительную в последних дешевизну всех жизненных потребностей". „Унтер-офицеры и рядовые — замечает Эннес — находились совершенно в других местах, где должны были исправлять тяжкия работы, — особливо в сибирских рудниках и при построении Петербурга 14). Из них одни умерли, другие принуждены были вступить в русскую военную службу или перекреститься, так что очень немногие возвратились в отечество". Если действительно были случаи насильственных поступков, в каком бы ни было отношении, с тем или другим иноземцем, то, конечно, это должно быть приписано не правительству, а либо низшим властям, либо частным лицам. Что такия злоупотребления в самом деле случались, видно из тогдашних указов в которых не раз выражается попечение правительства. В 1717 г., вследствие жалобы графа Левенгаупта, „Сенат, по указу Великаго Государя, приказал: в губерниях, где есть шведские арестанты, никого в неволю не крестить и на русских под неволею не женить и замуж не давать" 15). К этому указу близко подходят, по содержанию, два другие, изданные уже после заключения мира, в 1723 и в 1724 годах, о том, чтобы никто силою не держал у себя шведских военнопленных и не препятствовал им возвращаться в отечество 16). Некоторое понятие о положении этих пленных в России дают нам и следующия слова упомянутаго манифеста: „Мы усмотрели, коим образом не только о их избавлении из плена, но и о их довольственном пропитании мало попечения имели, от чего оные с великою нуждою себя в столь долгопротяжном пленении содерживать принуждены" и далее: „зело многие между пленными обретаются, которые от управителей в городах и провинциях позволения просили, чтоб им позволено было, яко подданным, в государстве Нашем поселиться". Все это ясно показывает, что правительство постоянно заботилось о благосостоянии пленных, и этому замечанию нисколько не противоречит то, что, с другой стороны, принимались меры для пресечения пленным возможности употреблять во зло предоставленную им степень свободы. Так в 1718 году открылось, что под конвертами иноземных послов приходили письма к пленным и от них отходили, хотя им не запрещена была „явная корреспонденция за отворчатою печатью", с отдачею писем на разсмотрение в государственную канцелярию 17). Многие пленные, как видно из собственных их записок и из других современных документов, отпускаемы были, согласно с обещанием царя, под честным словом или на поруки: но как не все они возвращались, а другие, быв в услужении у частных людей, бежали от них, то в 1720 году повелено было всем чинам, как духовным, так и светским, у которых живут пленные, немедленно объявлять о них местным начальствам 18). Обстоятельство, послужившее поводом к этому предписанию, достаточно оправдывает меру, принятую в отношении к переписке пленных.
Офицеры и чиновники, захваченные в лифляндских крепостях, были по большей части женатые люди, почему с ними вместе переселились в Сибирь их жены и дети; между отправленными туда семействами находились многие дворянские роды из Лифляндии и, Ингерманландии. Во время продолжительнаго плена, дети их и внуки росли в пустынях Сибири без воспитания. Это внушило названному выше капитану фон-Вреху человеколюбивую мысль завести в Тобольске училище, и, с помощию многих образованных офицеров, ему удалось осуществить ее в 1713 г.; обучение приняли на себя частью офицеры, частью пасторы. К учреждению этой школы содействовали, присылкою книг и денег, знаменитый доктор Франк, профессор в Галле, и пастор в Архангельске доктор Михаэлис, с которыми Врех был в переписке. Сверх того для той же цели собираемы были добровольныя приношения между жившими в Москве пленными генералами и офицерами, к чему особенно способствовал подполковник Изендорф. Предметами преподавания в Тобольском училище были: закон Божий, нравоучение, языки, арифметика, чистописание и рисование, а отчасти, сколько было можно, — и главныя из наук. Здесь, в течение девяти лет, получили воспитание многия впоследствии отличавшияся образованием и достоинствами лица обоего пола, которыя во всю жизнь благословляли память своих наставников. В конце 1717 года в училище находилось 33 мальчика, 17 девочек и 6 русских детей; за обучение последних назначена была небольшая плата.
Наконец 30 Августа 1721 года заключен был мир Ништадский, и по одной из статей его надлежало с обеих сторон освободить без выкупа всех пленных. По показанию Эннеса, в Швецию возвратилось едва и 600 человек: следовательно, не считая нижних чинов, в России осталось более 1800 пленных. Их удержали здесь разныя причины: одни приняли русское подданство; другие,
обезпечив свое пропитание отправлением каких-нибудь ремесл или другими занятиями, не хотели уже променять верное в чужом крае на неверное в отечестве, где между тем все переменилось; некоторые, женившись на русских, не желали ехать на родину без жен, которыя, по условию трактата, не имели права последовать в Швецию за мужьями; иные наконец, обязавшись службою частным лицам на срок, или имея долги, также не могли удалиться без исполнения своих обязательств. Прибавим, что многих из попавших в плен уже не было и в живых. Таким образом становится ясным, что если, по разным причинам, в Швецию возвратилась и малая часть пленных, то это не значит, как уверяют иностранные писатели, будто не воротился никто, и будто это произошло от неисполнения Петром Великим, условия сдачи шведской армии при Переволочне. В начале 1722 года все желавшие или могшие воспользоваться освобождением из мест своего пребывания доставлены были на казенных подводах в С.-Петербург и в июне месяце увидели вновь отечество.
Остановимся теперь на некоторых отдельных лицах армии Карла XII, бывших в русском плену, и в заметках о них воспользуемся не только книгою Эннеса, но и сведениями, заключающимися в других шведских сочинениях.
Для содержания пленных назначены были, сверх некоторых менее известных селений, преимущественно следующие города: Петербург, Новгород, Ярославль, Москва, Клин, Серпухов, Коломна, Воскресенск, Кострома, Галич, Чухлома, Нижний Новгород, Казань, Свияжск, Чебоксары, Владимир, Суздаль, Переславль-Залесский; Юрьев-Польский, Переяславль-Рязанский, Зарайск, Михайлов, Раненбург, Кашира, Венев, Калуга, Городище, Саранск, Вологда, Тотьма, Сольвычегодск, Архангельск, Шенкурск, Верхотурье, Соликамск, Тобольск и Тюмень. В выборе лиц будем руководствоваться, независимо от большей или меньшей значительности их, одною занимательностью сохранившихся о них известий.
Нордберг — известный в исторической литературе самым подробным, хотя и не безпристрастным сочинением о Карле XII. Во время Северной войны, он был придворным проповедником и председателем походной консистории, и давно уже пользовался особенною милостию короля. Попавши в плен под Полтавою, он получил позволение оставаться при плененном тогда же первом министре Карла, обер-маршале графе Пипере, с которым и отвезен был в Москву. Здесь заведывал он духовными делами своих пленных соотечественников и доставлял им своею заботливостию все выгоды, какия в тогдашних обстоятельствах были возможны. Шведы пользовались в России полною свободою совести, и Нордберг не встречал в своей деятельности ни малейшаго стеснения. В этом правдиво сознаются шведские писатели, прибавляя, что пленные в течение 11-ти лет, по обычаю своей родины, праздновали в России ежегодно по четыре так-называемые молитвенные дня, для которых тексты предписывал сперва граф Реншильдъ, а по отъезде его в Швецию, старший генерал. Число всех взятых в плен полковых пасторов простиралось до 65 человек. Когда в начале 1710 года остатки армии Карла разселены были по разным русским городам, тогда, вместе с приходами своими, разошлись по большей части и эти пасторы, а от того обязанности Нордберга сделались гораздо труднее. Пока все они еще были вместе, Нордберг созвал род духовнаго совета, на котором он, дав им надлежащия наставления, как каждому из них поступать на своем месте, в то же время условился с ними о назначении на тот год молитвенных дней.
Придворный штат короля остался в Москве и вместе с задержанными там генералами и офицерами составил особый приход под именем шведскаго придворнаго прихода. Походная консистория продолжала в Москве свои заседания под председательством Нордберга и по прежнему руководствовалась в делах своих церковным уставом Швеции. Такова была веротерпимость Петра Великаго.
Нордберг должен был часто разбирать неприятныя ссоры между своими как духовными, так и светскими сотоварищами.
Его строгий и благородный образ мыслей виден из сохранившихся от того времени писем его. Любопытны между прочим строки, посланныя им в Тобольск, когда до него дошел слух, что