Возле речки, возле моста...
«Ее Украйна золотою / Мне снилась: вечереет даль, / Колдует по степи печаль.» - писал Иванов, вспоминая, очевидно, сказки, которые рассказывала ему няня «на сон грядущий» и добавляя, таким образом, в картину своего раннего детства сакраментальный биографический штрих, обязательный для жизнеописания каждого великого русского поэта со времен Пушкина:
Спой мне песню, как синица Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица За водой поутру шла...
Спустя много лет, когда у самого Иванова появятся дети, в жилах троих из них будет течь кровь Пушкина - кровь Ганнибалов!..
поэт иванов богослов
IV
Год рождения сына был для Ивана Тихоновича последним в карьере землемера. Во время одной из зимних командировок 1865/1866 гг. он жестоко простудился, и эта простуда спровоцировала давно намечавшийся процесс в легких:
Схватил он семя злой чахотки,
Что в гроб его потом свела.
После первых недомоганий, отец поэта, не желая более испытывать судьбу, вышел в отставку. С болезнью своей он не смирился и взропотал, подобно библейскому Иову, - но на русский, истерический манер. Нигилистические сомнения молодости вновь овладели им, вероятно, с удесятеренной силой теперь, когда жизнь, перевалив за пятый десяток, вдруг устремилась по крутой наклонной - к тому безвестному краю, откуда, по словам датского принца, нет возврата:
Так трусами нас делает раздумье,
И так решимости природный цвет
Хиреет под налетом мысли бледным.
Тяжело заболев, Иван Тихонович ощутил острый личный интерес в спорах, которые сотрясали в это время русское образованное общество:
На краю разверстой могилы
Имеют спорить нигилисты и славянофилы.
Первые утверждают, что кто умрет,
Тот весь обращается в кислород.
Вторые - что он входит в небесные угодия
И делается братчиком Кирилла-Мефодия.
(Козьма Прутков (А. К. Толстой).
«Церемониал»)
Это было время, когда русский нигилизм, пережив период молодежных эскапад, переместился в среду столичных интеллектуалов, азартно разрабатывавших отечественные версии просвещенного безбожия.
Самые деликатные и таинственные сферы мирового и человеческого бытия получали тут простое до изумления «естественнонаучное» объяснение.
Ангелоподобный Д. И. Писарев, переживший в студенческие годы страстное увлечение религиозным мистицизмом (вплоть до обета сохранения девственности до конца дней), поражал теперь светских красавиц в петербургских салонах, доказывая, как дважды два, что основанием разносторонности ума и гармонического равновесия между различными силами и стремлениями характера является лишь... разнообразие пищи, ведущее за собой разнообразие составных частей крови:
- Философия и эстетика исчезают ныне в физиологии и гигиене!
Все исторические успехи европейской цивилизации в ХУШ веке он объяснял ростом потребления в Англии, Германии и Франции возбуждающих напитков - чая и кофе.
Великий И. М. Сеченов, создатель русской физиологической школы, в своей книге «Рефлексы головного мозга» (1866) доказывал, что все «акты» в жизни людей и животных «по способу происхождения суть рефлексы», - и, потому, само человеческое мышление (заключающее в себе, в том числе, и идею Бога), не более чем «частное возбуждение чувствующих снарядов и связанной с ним репродукции предшествовавших сходных впечатлений с их двигательными последствиями». Человек уравнивался, таким образом, с прочими «чувствующими снарядами» (говоря проще - с животными), отличаясь от них лишь повышенной впечатлительностью.
За растущим к тому времени научным авторитетом Сеченова отчетливо угадывался и мировой авторитет корифея европейского естествознания - Чарльза Дарвина, недвусмысленно указавшего на истинного прародителя человека - первобытную обезьяну.
Противостоять этому интеллектуальному, научному напору для мыслящего россиянина было куда сложнее, чем наивному цинизму тургеневского Базарова. Придворная и творческая элита, не выказывая, разумеется, сочувствия салонным мятежникам, озадаченно молчала. Прослыть «обскурантистом» не хотелось никому, даже пылкому начальнику Главного управления по делам печати М. Н. Лонгинову:
Полно, Миша! Ты не сетуй!
Без хвоста твоя ведь.
Так тебе обиды нету
В том, что было до потопа.
(А. К. Толстой.«Послание М. Н. Лонгинову о дарвинисме»)
Все эти общественные бури проникали и в мирный московский домик в Волковом переулке. Освободившись от служебных обязанностей, Иван Тихонович использовал образовавшийся у него непривычный досуг для усиленного чтения «вольнодумных книг» - материалистических и атеистических трудов «дарвинистов» Л. Бюхнера и Я. Молешотта, а также - Давида Штрауса Немецкий врач, философ и естествоиспытатель Людвиг Бюхнер (Buchner, 1824-1899) был одним из ярких пред-ставителей т.н. «социального дарвинизма» - европейского направления общественной мысли, пытавшегося объяснить социальные процессы с помощью учения Дарвина о борьбе за существование как основном механизме естественного отбора. Естественно, что подобная «биологизация» жизни человеческого общества оказывалась возможной только в том случае, если сам человек воспринимался как «биологическая особь», неспособная к активному восприятию действитель-ности и действию, основанному на интеллектуально-волевом ее осмыслении. Л. Бюхнер отрицал свободу человеческой воли и видел в человеческом сознании такое же пассивное (зеркальное) отражение действительности, как и в мировос-приятии млекопитающих животных, реагирующих лишь на непосредственные сиюминутные «вызовы среды», прежде всего - на угрозы их бытию. Не более чем «физиологический механизм» человеческое мышление представляло собой и в трудах немецкого физиолога и философа Якоба Молешотта (Moleschott, 1822-1893). Подобный «дарвинизм» приводил его сторонников к вульгарному материализму, в котором не было места не только идее Бога, но и собственно «иде-ализму» даже по отношении к человеческому мышлению, поскольку любое его действие, с этой точки зрения дикто-валось лишь «внешними обстоятельствами». Крайние теоло-гические выводы из подобных мировоззренческих установок были сделаны выдающимся немецким богословом и фило-софом Давидом Фридрихом Штраусом (StrauЯ, 1808-1874), который в своей книге «Жизнь Иисуса» (1835-1836) попы-тался трактовать образ Иисуса Христа, как историческую фигуру античного философа-моралиста. Иисус помещался здесь в ряду таких «учителей жизни», как Сократ, Платон, Сенека и др. Признавая высокую ценность христианских морально-этических установок для современных гуманисти-ческих учений, Штраус отрицал достоверность Евангелий, а собственно христианство с его метафизикой считал истори-ческим «пережитком», обреченным на исчезновение по мере развития науки и роста просвещения в народных массах. Все упомянутые мыслители были очень популярны в кругах рос-сийской разночинной интеллигенции 1860-х гг.:
В уединенный кабинет
Он сел, от мира заградился
И груду вольнодумных книг
Меж Богом и собой воздвиг.
«И в доме все пошло неладно», - прибавляет Иванов. Александра Дмитриевна была крайне обеспокоена неожиданным «философическим затворничеством» мужа, потребовала разъяснений и... оказалась в положении неофита, которого новоявленный богоборец попытался обратить в «научный атеизм». Иван Тихонович часами зачитывал жене самые разрушительные пассажи из изученных им трактатов, тут же толкуя их, со свойственной ему живостью ума, в духе российского «шестидесятнического» максимализма.
Какую реакцию московской домохозяйки, - как тогда, так, вероятно, и сейчас, - можно представить в подобной ситуации? Такое «проповедничество» иногда приводит к семейному раздору, а то и разрыву. Иногда проповедь цели достигает, и супруги становятся единомышленниками. В подавляющем же большинстве - особенно, если, как в случае с Иваном Тихоновичем, идейная агрессия возникает на фоне развивающейся болезни - любящая женская половина склонна видеть в происходящем обычное мужское чудачество и считает своим долгом переносить его с подобающим терпением.
Но Александра Дмитриевна недаром была воспитана в доме Кёппенов!
Теологическими выкладками ее было не удивить, и она, к изумлению мужа, вступила с ним в полемику «на равных», выказывая недюжинную умственную изобретательность в этой области:
...Где причина всех причин,
Коль не Предвечный создал атом?
Ответить на такой вопрос было сложно не только Ивану Тихоновичу, но и его любимым Бюхнеру с Молешоттом!
Действительно: как бы глубоко не проник ты в тайны материи (а атомарная теория в трудах вульгарных материалистов неизменно выступала в качестве последнего слова наукибытии, «когда еще Он <Бог> не сотворил ни земли, ни полей, ни начальных пылинок вселенной» (Притч. 8. 26). Причет (правильно - причт) - собрание причетников, т.е церковнослужителей (дьячков, пономарей и др.), помогаю-щих иерею вести богослужения.), последовательное рассуждение не может не привести к итоговому вопросу о причинах возникновения материи как таковой. Более того, именно наука, утверждающая наличие «законов природы», приводит к мысли о том, что «первотолчок» явился не результатом хаотической игры случая, а был разумным замыслом, «законотворчеством». Это, кстати, со всей определенностью признавал и Чарльз Дарвин, с которого следует решительно снять ответственность за буйные фантазии его немецких и русских последователей. «Мир, - говорил великий англичанин (три года изучавший богословие в Кембриджском университете), - покоится на закономерностях и в своих проявлениях представляется как продукт разума, - это указание на его Творца».
Неожиданная в устах миролюбивой Александры Дмитриевны апологетика ошеломила мужа. Безмолвный, «мрачней осенних туч», он вновь удалился в кабинет, провожаемый насмешливым возгласом:
- Вот вздор - признать орангутанга братом!..
В двери щелкнул ключ: Иван Тихонович затворился от домашних (в буквальном смысле) на недели, появляясь из своего убежища лишь для приема пищи. Дело, по всей вероятности, было на Новый 1869 Год, в канун праздника Крещения (6 января): Иванов вспоминал, что когда, после водосвятия в дом явился «седой батюшка и при- чет11», чтобы, как и полагалось, окропить жилище прихожан Георгиевского храма в день Богоявления, Иван Тихонович выдержал настоящую осаду, но не допустил, чтобы материалистические издания на полках его кабинета оросила святая вода.
После этого Александра Дмитриевна не на шутку встревожилась уже не столько за душу, сколько за рассудок пенсионера-нигилиста, ибо, как прозорливо заметил тот же псалмопевец Давид, усиленные размышления в подобном направлении легко сочетаются с обычными психическими расстройствами:
Рече безуменъ в сердцлсвоемъ: ншстьБогь (Пс. 13. 1).
Богословские дискуссии были отставлены, а каждое явление Ивана Тихоновича «на свет» стало окружаться самым нежным и ласковым вниманием -
Пока безмолвия твердыня,
Веселостью осаждена,
Улыбкам женским не сдана...
За время, пока «тайна Божья и гордыня / боролись в алчущем уме», Иван Тихонович пришел к выводу, что, собственно, против христианства он не имеет ничего, и все дело - в конфликте мыслящих русских людей с Православием, в грубом народном суеверии и в агрессивном клерикализме российской внутренней политики, проводимой Синодом.
Ведь и Иван Тихонович, как и его жена, с детства любил величавую красоту православного богослужения, особенно выделяя для себя всенощное бдение с его «вечерним тихим светом»:
Свете Тихий святыя славы Безсмертного Отца Небесного, Святаго, Блаженного, Иисусе Христе! Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний, поем Отца, Сына и Святаго Духа, Бога.
И он, отказавшись от кощунств, вернулся к «здоровому эмпиризму». Это вполне устраивало Александру Дмитриевну: «идейный мир» в семье был, как будто, восстановлен.
Знали бы супруги, что готовит им провидение в совсем уже недалеком будущем!.. Разумеется, их маленький сын не мог вникнуть в суть происходящего тогда в семье. Однако на образно-эмоциональном уровне трехлетний малыш, не по годам впечатлительный, не мог не чувствовать некую особую значимость в жизни родителей религиозных переживаний. Насколько можно судить и по «Младенчеству» и по «Автобиографическому письму», эта «богословская распря» произвела на будущего поэта большое впечатление и религия изначально, с первых лет жизни стала связываться для него с чем-то крайне эмоциональным, «огненным», затрагивающим самые действенные начала человеческого существа.
Знаю твои дела; ты не холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но так как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих (Откр. 3. 15-16).
В духовной жизни Иванова будет много коллизий, весьма рискованных с точки зрения христианского вероучения, но «теплохладной» его религиозность не была никогда!