Похожа поступью на паву, - Кровь с молоком, - она цвела Так женственно-благоуханно,
Как сердцу русскому желанно.
И косы темные до пят Ей достигали. Говорят Пустое всё про «долгий волос» Иванов имеет в виду пословицу: «Долгий волос - короткий ум».:
Разумницей была она - И «Несмеяной» прозвана.
К тому ж имела дивный голос:
«В театре ждали б вас венки» - Так сетовали знатоки.
Старики Кёппены, искренне полюбив «Александрину», стремились развить все благородные свойства, дарованные этой яркой натуре от рождения. Однако вскоре выяснилось, что таланты сообщены воспитаннице прихотливо неравномерно. Так, по свидетельству сына (уже не поэтическому, а прозаическому), несмотря на все усилия воспи- тателей-немцев, Александра Дмитриевна так и не одолела немецкого языка и до конца дней оставалась не в ладах даже с русским правописанием. Зато она - жадный и благодарный слушатель, легко усваивающий благородный художественный вкус старого книжника, равно хорошо знакомого, как с немецким, так и с русским искусством. Попав в дом Кёппенов Александра Дмитриевна быстро расстается с прежним пристрастием к «легкомысленным» французским авторам и романтическим романам Марлинского. В ее «девической келье» появляется бюст Гете, она заполняет «вороха тетрадей списанными стихами» и зачитывается статьями В.Г. Белинского (сыну она рассказывала, что в молодые годы «водила знакомство» с сестрой великого критика6).
Другим персонажем ее рассказов был молодой А. Н. Островский, для которого она даже что-то «переписывала». Это возможно: в марте 1850 года, после публикации в «Московитянине» комедии «Свои люди - сочтемся», двадцатисемилетний автор стал популярен среди интеллигентной московской молодежи настолько, что в трактирах, за книжкой журнала выстраивались очереди. Впрочем, Островский, печатавшийся в «Московском городском листке» и выступавший с чтением своих «сцен» на университетских литературных вечерах, имел устойчивый круг молодых почитателей (и почитательниц) с конца 1840-х годов, а Александра Дмитриевна была практически ровесница драматурга.
Еще один возможный круг ее литературных знакомств в 1840-е - 1850-е годы - московские славянофилы (А. С. Хомяков, братья Киреевские, братья Аксаковы, Ю. Ф. Самарин, А. И. Кошелев и др.), регулярно публиковавшиеся в том же «Московитянине» и выпускавшие собственный «Московский сборник» в 1846, 1847, 1852 гг. Здесь можно вспомнить А. И. Герцена, писавшего о «молодой Москве сороковых годов», принимавшей деятельное участие в спорах вокруг идеи самобытности России (в герценовской иронической терминологии - спорах «за мурмолки и против них»): «Барыни и барышни читали статьи очень скучные, слушали прения очень длинные, спорили сами за К. Аксакова или за Грановского, жалея только, что Аксаков слишком славянин, а Грановский недостаточно патриот. Споры возобновлялись на всех литературных и нелитературных вечерах, на которых мы встречались - а это было раза два или три в неделю. В понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу у Свербеева, в воскресенье у А.П. Елагиной. Сверх участников в спорах, сверх людей, имевших мнения, на эти вечера приезжали охотники или даже охотницы, и сидели до двух часов ночи, чтобы посмотреть, кто из матадоров кого отделает и как отделают его самого; приезжали в том роде, как встарь ездили на кулачные бои и в амфитеатр, что за Рогожской заставой». В «Автобиографическом письме» Иванов пишет, что его мать и в 1860-е - 1870-е годы «славянофильствовала с оттенком либеральным», поддерживая прежние знакомства: «Помню, что в детстве заезжал к нам раз толстый барин в голубой шелковой русской рубахе «Исконно русскую» одежду - косоворотку, зипун и мур-молку - как альтернативу «противоестественному» на отече-ственной почве западному платью московской интеллиген-ции, первым стал демонстративно носить самый неистовый из ранних славянофилов К.С. Аксаков. Несмотря на остро-умную (и справедливую) насмешку П.Я. Чаадаева, что после такой смены костюма простой московский народ чаще всего принимает славянофила за. «персианина», у К.С. Акса-кова нашлось много последователей и элементы националь-ной «экзотики» в костюме долго отличала последователей московских славянофилов славных 1840-х годов. (по фамилии, кажется, Нащокин), и мы ездили с ним куда-то в его карете, а потом мать объясняла мне, что это - “славянофил”».
Даже если все эти «литературные истории» Александры Дмитриевны и являются апокрифическими, а на деле она была не более чем незаметной и немой свидетельницей московской литературной жизни 1840-х - 1850-х гг. - сама попытка выдать такое желаемое за действительное уже говорит о многом. И уж, конечно, совершенно очевидно, что и помимо этих громких имен круг общения молодой воспитанницы в доме Кёппенов был неизмеримо выше обычного круга общения московской девушки ее происхождения. И, главное, атмосфера этого дома, по точной формулировке автобиографии Иванова, «взлелеяла» в ее душе «идеал умственного трудолюбия и высокой образованности, который <она> желала видеть непременно осуществленным в своем сыне. Хотелось ей также, чтобы ее будущий сын был поэт». Последнее обстоятельство наглядно свидетельствует, что усилиями Карла Ивановича было совершено настоящее педагогическое чудо...
Однако чудо это имело и свою оборотную сторону, весьма неприятную для молодой московской барышни, да еще обладавшей внешностью Александры Дмитриевны. Она сделалась крайне разборчивой невестой, отпугивающей непритязательных кавалеров из мещан и духовенства:
...Сколько сороков трезвонят
По всей Москве ей столько лет.
И думы скорбные хоронят
Давно девический расцвет.
Впрочем, свое медленное превращение во второй половине 1850-х годов из красавицы-невесты в старую деву «Александрина», насколько можно понять из рассказов сына, переживала удивительно спокойно, отчасти из-за неких предчувствий и вещих снов, которым верила безусловно, -
Заране храм ей снился, - тот,
Где столько лет ее приход:
В нем луч в нее метнул Георгий;
Под жалом Божьего посла
Она в земную глубь вросла, -отчасти - из-за развитого чувства долга, отвлекавшего все ее душевные силы на заботу о безнадежно дряхлеющих «старичках».
19 февраля 1861 года, в очередной день рождения Александры Дмитриевны,
Настало Руси пробужденье.
Манифест Александра II «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей и об устройстве их быта» вызвал в доме Кёппенов всеобщее ликование, оставившее навсегда в душе Александры Дмитриевны восторженно-благоговейное отношение к Царю-Освободителю (она искренне гордилась, что ее день рождения отныне совпадал с днем рождения новой России). Если учесть род занятий Карла Ивановича в последний период жизни это ликование может показаться странным, ибо его многолетние сюзерены Воронцовы тогда же
...Охали, дрожа,
В тот день прощенный - мятежа.
Однако старый идеалист был убежден в том, что освобождение более двадцати миллионов крепостных рабов дает ставшей ему родной стране великий исторический шанс и
Благословил желанный день.
Сразу после этого «старички» слегли окончательно.
В Прощенное воскресенье, возвращаясь из церкви, Анна Дмитриевна вдруг увидела обоих, нарядных и оживленных, идущих навстречу по многолюдной улице, но тут же затерявшихся, так и не поравнявшись с ней. В изумлении она прибежала домой, где и нашла обоих - бездыханными.
Так случилось первое из видений, заполонивших вдруг жизнь Александры Дмитриевны в следующее, самое важное ее десятилетие.
III
Ожидание первенца стало для Александры Дмитриевны, вероятно, самым счастливым временем ее семейной жизни. По крайней мере, никакие внешние обстоятельства не омрачали ее. Она зажила московской домохозяйкой в собственном домике на Пресне, любимая мужем и пасынками. Иван Тихонович, продолжая служить землемером в Министерстве государственного имущества, в своих обычных частых разъездах по «полям унылым» с «цепями и циркулем», засыпал беременную жену восторженными письмами,
Где, в благодарном умиленье,
Увядшей жизни обновленье
Он славил, скучный клял урок
И торопил свиданья срок.
Как уже говорилось, Александра Дмитриевна была хорошо, спокойно и глубоко набожна. Теперь, в эти счастливые и одинокие месяцы она больше прежнего проводила времени перед иконами, прибавив к обычному вечернему правилу чтение акафистов и Псалтири, к которой всегда была особенно пристрастна.
Боговдохновенное создание Давида, великого иудейского царя, пророка, поэта и музыканта (он пел свои песнопения, аккомпанируя себе на псалтирионе, древнем струнном инструменте, подобном гуслях), гениально переведенное на церковнославянский язык Кириллом и Мефодием, было всегда любимо отечественным Православием. Александра Дмитриевна не была исключением из многих и многих поколений русских девочек и мальчиков, душа которых, из века в век, то замирала от восторга, слыша в храме, в начале Божественной Литургии нарастающее, подобно волне, хоровое ликование первого антифона:
Благослови душе моя Господа, благословен еси Господи. Благослови душе моя Господа, и вся внутренняя моя имя святое Его. Благослови душе моя Господа, и не забывай всех воздаяний Его. Очищающего вся беззакония твоя, исцеляющего вся недуги твоя. Избавляющего от истления живот твой, венчающего тя милостью и щедротами - то содрогались от сладко-таинственного ужаса при скороговорке дьячка-начетчика с его одинокой свечой во мраке вечернего Шестопсалмия:
Человек, яко трава дние его, яко цвет сельный, такооцветет, яко дух пройде в нем, и не будет, и не познает ктому места своего (Пс. 102, 1-4, 15-16).
Сейчас же, коленопреклоненная, читая кафизмы Кафизмами (от греческого «кафизо» - «сижу») называют 20 разделов Псалтири, на которые книга разделена в совре-менном уставе православной церкви для удобства употре-бления ее за богослужением и в домашнем молитвенном правиле. Слово это происходит от обычая в древней церкви сидеть после пропетых стоя псалмов, духовно размышляя об услышанном. Ранее упомянутый антифон - хоровое песнопение, исполняемое в начале Божественной Литур-гии (обедни), после Великой ектении. В древней церкви псалмы-антифоны пели, разделившись на два хора во время торжественных процессий, направлявшихся в храм для совершения Литургии. После создания Иоанном Златоустом канонического текста Литургии, в него вошли три анти-фона - фрагменты 102 и 145 псалмов и Заповеди Блаженства из Нагорной проповеди (Мф. 5. 3-12). 102 псалом читается и во время Шестопсалмия, части утреннего богослужения, состоящей из шести (3, 37, 62, 87, 102 и 142) псалмов. Устав повелевает слушать это чтение с полным благоговением и тишиной, для чего в храме гасятся все светильники, кроме свечи, освещающей книгу. Согласно церковному преданию Страшный суд Христов будет длиться столько, сколько по времени читается шестопсалмие., она доводила себя до восторженных слез, мысленно, почему-то, все время возвращаясь за чтением к тем словам Давида, которыми псалмопевец рассказывал о себе самом, в последнем, «автобиографическом» 151 псалме, завершающем книгу:
Мал бех в братии моей и юнший в дому отца моего: пасох овцы отца моего. Руце мои сотвори- сте орган, и персты мои составивша псалтирь.
«Я был младшим в доме отца моего... Пальцы мои настроили псалтирь...».
Всей душой ждала она некоего знака, чуда.
И чудо произошло!
В полночный, безотзывный час,
Беременная, со слезами,
Она, молясь пред образами,
Вдруг слышит: где же?.. точно, в ней - Младенец вскрикнул!.. и сильней Опять раздался заглушенный,
Но внятный крик...
Случаи, когда будущая мать слышит голос - плач или восклицание - своего еще не рожденного младенца, запечатлены в преданиях многих народов, и каждое такое знамение толкуется по-разному. Что же касается Александры Дмитриевны, то она, удивившись и умилившись, приняла случившееся, по словам сына (с которым со временем поделилась своей тайной), «душой, от воли отрешенной»'.
Но как же знак истолковала?
Какой вещал он тайный дар?
Не разумела, не пытала;
Но я возрос под сенью чар Ее надежды сокровенной - На некое благословенный Святое дело... Может быть,
Творцу всей жизнью послужить.
Быть может, славить славу Божью В еще неведомых псалмах.
Мать ясновидела впотьмах,
Мирской не обольщаясь ложью.
Этому материнскому «ясновиденью впотьмах», как уже известно нашему читателю, будущий поэт, явившийся на свет в феврале 1866 года, и был обязан своим необыкновенным именем «святого двух церквей». А, несколькими месяцами спустя, счастливый отец, укачивая младенца, поднес его к окну детской, выходившему прямо на буйную зелень Зоологического сада.
Сад был прекрасен!..
Впрочем, и это тоже читателю уже известно. Первые, как бы до-сознательные впечатления Иванова связаны с созерцанием некоего простора, подобного простору морскому, простиравшегося за этими «окнами в предел Эдема», у которых любили вечерами сидеть Иван Тихонович и Александра Дмитриевна'
Но, верно, был тот вечер тайный,
Когда, дыханье затая,
При тишине необычайной,
Отец и мать, и с ними я,
У окон, в замкнутом покое,
В пространство темно-голубое Уйдя душой, как в некий сон,
Далече осязали - звон.
Они прислушивались. Тщетно Ловил я звучную волну:
Всколеблет что-то тишину - И вновь умолкнет безответно.
Но с той поры я чтить привык Святой безмолвия язык.
Если же говорить о первых сознательных образах, запечатлевшихся в памяти будущего поэта, то они менее романтичны, но зато дают нам представление, что время детского самосознания наступило у него поразительно рано, очевидно, - весной 1867 года. Мать и кормилица, отлучая ребенка от груди, по незапамятному русскому обычаю повязали на ветви березы, растущей во дворе у дома в Волковом переулке, алую тряпочку, которую затем показывали орущему младенцу:
- Вон, смотри: Лель улетел, молоко унес!
Эту сценку Иванов, сам поражаясь, какой давности «эхо» ловит его «душа в кладбищенской тиши Дедала дней», с поразительной отчетливостью вывел в автобиографическом «Младенчестве»:
Ужель к сознанью дух проснулся Еще в те дни, как я тянулся Родной навстречу, из дверей Внесен кормилицей моей Куда-то в свет, где та сидела?..
Стоит береза зелена:
Глянь, птичка там - как мак, красна!
Высоко гостья залетела,
Что мне дарила млечный хмель! - Ты на березе, алый Лель!
Оттуда же, из «тиши Дедала дней» (то бишь, из лабиринта памяти - легендарный Дедал был строителем знаменитого запутанного Кносского дворца) Иванову «мерцал» и «облик восковой» его няни - все той же «Татьянушки», которая была вывезена Кёппенами из Харькова, затем перешла «по наследству» к Александре Дмитриевне, а теперь доживала свой век в доме Ивановых, баюкая сына своей барыни: