логическими соображениями, стремясь, условно говоря, не упустить синицу, находящуюся в руке, в погоне за журавлем, летящим высоко в небе. На ценностном уровне ни так называемые «территориалисты» во главе с И. Зангвилем (Israel Zangwill), ни основатели близкой к Ахад Ха’Аму Демократической фракции не были противниками идеи о (вос)создания еврейской государственности в Пале- стине/Эрец-Исраэль: спор касался самой возможности и оптимальных путей достижения этой цели, но не важности и целесообразности данной цели как таковой. Поэтому, несмотря на все разногласия в сионистском движении в 1897– 1917 гг. (то есть от Первого Сионистского конгресса до Декларации Бальфура), несмотря на то, что идея создания еврейского «национального очага» в Палестине/ЭрецИсраэль не имела тогда признания ни правивших в стране властей Османской империи, ни иных мировых держав, деятельность сионистского движения в те годы вполне может рассматриваться как первый этап истории будущего «государства в пути», приведшей несколько десятилетий спустя к международному признанию независимого Государства Израиль.
Именно поэтому изучение и преподавание истории и социологии израильского общества должно в обязательном порядке включать рассмотрение уникальных особенностей еврейского национального движения на протяжении пятидесяти лет, предшествовавших (вос)созданию независимого еврейского демократического государства. Представляется, что среди этих особенностей следует выделить четыре феномена, ни один из которых не имеет аналогов в богатой и разнообразной истории национальных движений второй половины XIX – первой половины ХХ века. Их анализу и посвящены третья и четвертая главы настоящей книги, призванные продемонстрировать, что только рассматривая историю (вос)создания еврейской государственности как уникальный проект можно составить адекватное представление об истоках и структурооб-
34
разующих характеристиках еврейского демократического государства.
35
Глава 3.
БЕЗ ОБЩНОСТИ ТЕРРИТОРИАЛЬНОЙ И ЯЗЫКОВОЙ БАЗЫ: СИОНИЗМ И ИНЫЕ НАЦИОНАЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ
Европейский национализм сыграл важнейшую роль в формировании и развитии еврейского национального движения, став одновременно и «моделью для подражания», позволившей и евреям надеяться на реализацию своего права на коллективное самоопределение, и фактором, перечеркивавшим надежды на обретение гражданского и политического равноправия, столь характерные для евреев Западной и Центральной Европы в эпоху Просвещения. Как отмечает российский исследователь Е.Ю. Усова в статье «Национальная идея Государства Израиль», «для европейских евреев подъем национализма, с одной стороны, обернулся возрождением антисемитизма на новой, светско-националистической основе, что в значительной степени ставило под вопрос перспективы их дальнейшей интеграции в европейское общество, а с другой – продемонстрировал пример национальных движений, борющихся за национальное освобождение, независимость и создание национального государства»20.
Несмотря на то, что сионизм появился на авансц ене истории в период бурного расцвета национальных движений в различных регионах Европы, по многим параметрам он принципиально отличался от национальных движений других народов. Джон Холл (John A. Hall) в своем достаточно известном эссе «Национализмы: классификация и объяснение» справедливо указывал, что сформулировать единую, универсальную теорию национализма практически невозможно: «поскольку прошлое различно,
36
различаться должны и наши концепции о нем» 21. И все же, большинству националистически ориентированных идеологий были присущи некие общие черты, и еврейское национальное движение, очевидным образом, выделялось своей обособленностью. Сошлемся в этой связи на мнение известнейшего британского историка Эрика Хобсбаума (Eric Hobsbawm): «Национализм, утвердившийся в качестве стандартного варианта национальной идеологии и программы, имел, как правило, территориальный характер и использовал в качестве модели государственного устройства территориальное государство времен Французской революции (или подобный образец), позволявшее осуществлять полный политический контроль над территорией, имевшей четкие границы, и над ее обитателями, доступными такому контролю. Исключение, или своего рода крайность представлял сионизм»22.
Начнем с того, что в момент зарождения сионизма евреи не представляли собой группу, компактно расселенную ни на той территории, на суверенитет над которой они претендовали (будь то Палестина/Эрец-
Исраэль или любой из проектов основанной И. Зангвилем в 1905 г. Еврейской территориалистской организации), ни на какой-то другой, четко очерченной, территории. В
сионистском руководстве времен Т. Герцля были представлены и живший с 1887 г. в Кёльне уроженец Ковенской губернии Давид Вольфсон, и живший в Париже уроженец Будапешта Макс Нордау, и живший в Одессе, а с 1907 г. – в Лондоне Ахад Ха’Ам, и лондонец (хотя и сын эмигрантов из Польши) Исраэль Зангвиль, и живший большую часть времени в Москве уроженец Могилевской губернии Менахем-Мендл Усышкин, и многие другие люди, жившие и работавшие в разных странах, как, кстати, и сам Т. Герцль, большая часть жизни которого протекала между Будапештом, Веной и Парижем, не считая многочисленных деловых поездок, география которых включала в себя и Российскую, и Османскую империи.
37
Британский социолог Энтони Смит (Anthony Smith), теоретическую схему которого иерусалимский историк Гидеон Шимони (Gideon Shimoni) адаптировал к изучению еврейского национализма23, приводит три примера государств, в создании и политической жизни которых диаспоры играли (и продолжают играть) исключительную роль: Израиль, Армения и Греция. По его словам, знач е- ние, которое имели армянская, греческая и еврейская диаспоры в рождении «своих» национальных движений, превышало значение, которые играли в этом процессе жители «метрополий». Однако что можно считать «метрополией» применительно к тогдашней демографической карте мирового еврейства? Значительная часть греков на всем протяжении истории все же продолжала жить в Греции, а значительная часть армян – в Армении; и лишь у евреев для появления национального движения не было практически никакого пересечения демографической и территориальной базы. Единственным районом, в котором евреи составляли в то время значительную часть населения, была «черта оседлости» в Российской империи, но никто в еврейском национальном движении не связывал с этой территорией каких-либо надежд на обретение политического суверенитета. Где бы не предлагалось создать будущий «национальный очаг» еврейского народа (а варианты были, как известно, – от Аргентины до Биробиджана), о «черте оседлости» речь заведомо не шла.
Большинство национальных движений связывало этнополитическую идентичность с определенной территорией, однако только в случае сионизма речь шла о земле, на которой жило подавляющее меньшинство представителей нации, претендовавшей на суверенитет над ней. Общая численность евреев мира на рубеже XIX и ХХ веков оценивается демографами в 10 миллионов 600 человек24 (7 миллионов 400 тысяч в Восточной Европе; 1 миллион 300 тысяч в Западной Европе; 600 тысяч в Азии и Африке; 1 миллион 100 тысяч в Северной Америке), однако в Палестине/Эрец-Исраэль проживали менее 0,5%
38