теллектуальная обсессия [навязчивое состояние] существует со времени основания государства. Она привела к стагнации в национальной системе образования, ограниченной отжившими идеалами и находящейся в эволюционном тупике. Она способна давать знания, но не может сформировать личность, гармонично вписывающуюся в глобализированное пост-модернистское общество»116.
Утверждения такого рода, часто выходящие изпод пера авторитетных израильских социологов, способствовали тому, что вопросы, относящиеся к истории, а не к событиям настоящего времени, заняли центральное положение в сфере социологических исследований. Как справедливо заметил Барух Киммерлинг, «каждое утверждение, касающееся прошлого, сейчас же распространяет волны и входит в естественную связь с настоящим, а возможно, и с будущим»117. Неслучайно в работах многих «критических социологов» границы между недавним и далеким прошлым весьма размыты: и то, и другое превращается в «полезное прошлое» («usable past»), – селективную историческую концепцию, которая служит политическим и общественным целям118. Ярким примером такого подхода являются две книги, изданные в середине 1990-х годов. Первая, «Восстановленные корни: коллективная память и формирование израильской национальной традиции», была написана Яэль Зерубавель из Rutgers University и рассказывает о том, как доминиру ю- щий израильский мета-миф, ставший основой исторической памяти, превращает поражения, такие как падение Массады, подавление римлянами восстания Бар-Кохбы и разгром сил еврейской самообороны в Тель-Хае в герои- ко-романтические сказания119. Во второй, «Миф о Массаде: коллективная память и мифотворчество в Израиле», написанной уже упоминавшимся на страницах этой книги Нахманом Бен-Иехудой, деканом факультета общественных наук Еврейского университета в Иерусалиме, сделана попытка показать, как была сфабрикована мнимая «героическая» история Массады, как она сохранялась и
99
распространялась в период ишува еврейскими подпольными организациями, а после провозглашения государственности – армией, археологами, СМИ и туристской индустрией120. В своей последней книге на эту тему «Жертвуя правдой: археология и миф о Массаде» Н. БенИехуда обвиняет Игаля Ядина (1917–1984), известного военного и государственного деятеля, руководившего археологическими раскопками в Массаде в 1960-х гг., в том, что он «пошел по сомнительной дороге замалчивания информации, сокрытия доказательств и структурирования исторического сказания о Массаде, которое представляло собой фальсификацию и обман», став «мифом двадцатого столетия [именно так в тексте! Далекое прошлое оказывается неожиданно близким] о еврейском героизме»121.
Наиболее популярные из всех исторических «мифов», о которых идет речь, относятся к арабо-израильскому конфликту и сионистской версии истории, которым критические социологи уделили настолько много внимания, что их работы на эти темы часто трудно отличить от работ их коллег, «новых историков». У читателей этих сочинений едва ли останутся сомнения по поводу того, кто виноват в том, что этот конфликт возник и так и не нашел своего решения: по мнению «пост-сионистски» настроенных интеллектуалов, евреи несут прямую, если не исключительную, ответственность за это. Например, Гершон Шафир обвиняет репатриантов первых волн алии, «задача которых состояла в том, чтобы успешно колонизировать Палестину и одновременно оправдать создание гомогенных еврейских поселений, пренебрегая национальными чаяниями палестинцев». Ни в коей мере не ставя под сомнение процесс формирования нации среди палестинских арабов в последующие годы, позволим себе спросить, насколько вообще в описываемый Г. Шафиром период османского владычества правомерно говорить о «национальных чаяниях палестинцев» и о палестинцах как нации?! Г. Шафир утверждает, что сионистская колониальная политика была «главной причиной выхода кон-
100
фликта из-под контроля»122. По мнению других исследователей, руководство ишува и, позже, государства, было заинтересовано в сохранении непримиримого конфликта между арабами и евреями для обеспечения своей власти. Преподаватель кафедры социологии Хайфского университета Ури Бен-Элиэзер (Uri Ben-Eliezer) в своей изданной на иврите и на английском языках книге «Формирование
израильского милитаризма» развивает именно этот тезис123.
Выпускник Тель-Авивского университета Ягиль Леви, который также занимается исследованием корней израильского милитаризма, – приверженец еще более радикального подхода. В упоминавшемся выше исследовании о первых годах израильской государственности он, в частности, утверждает:
«По мере интенсификации насилия росла выгода, извлекаемая из него доминирующими еврейскими группами… Прямые достижения, такие как материальные ресурсы, социальный престиж, победа на выборах и так далее сочетались с косвенными, которые были исключительно результатом репрессий, таких как получение палестинских земель и собственности, а также удаление арабских рабочих с рынка труда для сохранения состояния конфликта. Кроме того, чем более эскалация конфликта способствовала укреплению авторитета государства внутри страны, … тем больше становилась способность государства к легитимации неравенства в обществе, в котором доминировали ашкеназские группы»124.
В отличие от авторов, представляющих левое крыло сионизма, возлагающих вину за якобы постигшие страну «беды» на «оккупацию», начавшуюся в 1967 г., «постсионистски» настроенные историки, социологи и публицисты связывают эти «беды» с Войной за независимость и даже с более ранними периодами. Йоав Пелед (Yoav Peled) и Ягиль Леви в статье, опубликованной в 1993 г. во все том же журнале «Теория и критика», декларируют: «Мы полагаем, что Шестидневная война была не пово-
101
ротной точкой, а, скорее, неотъемлемой частью арабоизраильского конфликта, который продолжается уже около ста лет. Этот конфликт сам по себе … является краеугольным камнем израильского социально-политического устройства»125. Постулат «пост-сионистских» гуманитариев и обществоведов довольно-таки прост: конфликт с враждебным арабским окружением с самого начала сионистской колонизации Палестины является и продолжает являться modus vivendi израильского государственного строительства и стоящего во главе этого процесса политического истеблишмента. Иными словами, не три «нет» Хартумской конференции, не нападения арабских армий на Израиль в 1948 и 1973 гг., а социально-политическое устройство еврейского государства (которое клеймится как «этническая демократия», «этническое государство» и «этнократия»126) объясняет остроту и неразрешенность арабо-израильского противостояния.
** *
Представленный в этой книге анализ развития «постсионистской» историографии и социологии ни в коей мере не призван умалить значение критической мысли – напротив, доверие общества к интеллектуальному поиску сохраняется лишь в случае, если мыслители придерживаются в своей работе и творчестве критического подх о- да. Однако в слишком многих израильских научных кругах критика, переписывающая прошлое, причем порой – искажая и извращая саму суть происходивших процессов, заняла место профессионального анализа тех уникальных явлений и феноменов, которые отличают израильское общество от других социумов. Израиль представляет собой не имеющую аналогов социальную лабораторию, которая не вписывается в сформулированные американскими учеными «общетеоретические» модели.
В своей книге «Вторая израильская республика» профессор Хайфского университета Ашер Ариан утверждает:
102
«Политологи, занимающиеся сравнительным анализом политических систем, затрудняются в применении своих схем к Израилю. Анализируя деятельность политических партий, Джованни Сартори приходит к выводу о том, что продолжительное доминирование МАПАЙ (Партии Труда) следует рассматривать как исключение [среди демократических стран]. В исследовании отношений между основными этническими, религиозными и языковыми группами в разных странах Аренд Лейпхарт не с у- мел найти в выстроенной им модели места для Израиля по причине его уникальности. Израиль часто рассматривается как исключение при анализе отношений между военным и гражданским секторами, а также успеха в сде р- живании инфляции без крупномасштабной безработицы и социальных катаклизмов. В дискуссиях о политической модернизации признается, что израильский случай остается за рамками многих общепринятых моделей»127.
Социологи и историки могли бы добавить к этому списку и другие характерные особенности. Среди этих явлений есть такие, которые уже исследованы, есть те, которые требуют повторного изучения, а есть и такие, которые никогда не рассматривались на должном академическом уровне. Вдумчивый анализ целого ряда тем, игнорируемых «пост-сионистскими» авторами, мог бы чрезвычайно обогатить общественные науки как в израильском, так и в мировом масштабе. К таким темам можно отнести: ренессанс иврита и ивритоязычной культуры, память о Холокосте и ее влияние на современную изр а- ильскую культуру, опыт создания эгалитаристского общества в киббуцах и мошавах, формирование демократических институтов и их функционирование в сохраняющейся ситуации чрезвычайного положения, влияние беспрецедентного по своему размаху террора на израильское о б- щество, социальные и психологические аспекты жизни в еврейских поселениях Западного берега и сектора Газа, отношения между Израилем и диаспорой, военная служба женщин и новых репатриантов, и так далее. Исследо-
103