Несмотря на тонкую красоту юношей-статистов, печально застывших в лужах крови «ангелами смерти» с надгробий, сюжетные коллизии с Минотавром и тореадором выглядят ключевыми. Вот изящная, лаконичная, нарядная сцена -- отдыхающий на фоне алой драпировки после борьбы монстр, возлежащий в обнимку со своим обессиленным врагом, тореадором, в почти не запачканных белых чулках -- он приглашает зрителя поднять заздравный бокал с кровью... Поверженный Минотавр валяется в ногах у тореадора, победно воздевшего руку с мулетой... Порнографический акцент в этот изысканно эстетский и одновременно «чернушный» микст образов добавляет сцена минета -- страсть на фоне смерти, «пре-вращения любви и ненависти» между заклятыми врагами имеют сложный характер.
Вторая часть «Коллективного красного» не столь эпатажна, но важна в плане смысловых настроек -- самопозиционирования, экстрагирования из социума «изгоев», «ненужных людей». Здесь разыгрывается явный конфликт ценностей, выстраивается двухплановая конструкция «они и мы». Самоощущение новаторского -- «непонятного, раздражающего, экстремистского» -- актуального искусства, которое не могло найти признания в архаичном общественном сознании 1990-х, было сродни самоощущению романтического героя. Савадов последовательно придерживается этой концепции творческой личности, с «размытым чувством» внешней реальности и обреченной на одиночество. Точнее, его герой, декадент и диссидент, заточен в своей внутренней реальности.
Имплантация «провокаторов» и аутсайдеров в «коллективное красное» массовое сознание, массовую психологию, делает очевидной всю нелепость идеологических стадных инстинктов. Как бы не мимикрировал савадовский «кордебалет» радикальных эстетов под «красных», переодеваясь в алые пачки, эти «тонкие создания» выглядят чужеродными в толпе. Интрига проекта выстроена на двойной тактике поведения -- дистанцировании от идеологического фона, но, затем, внедрении в него. И, наконец, завоевании, «переформатировании» сознания на собственный лад. Опять же, это приключение неких неидентифицируемых персонажей разворачивается последовательно, как некий нарратив. Их идентичность -- социальная, профессиональная -- намеренно размыта. Эти персонажи просто «другие», что свидетельствует о нежелании автора навешивать себе и своим героям привычные ярлыки. В начале истории, мы видим юношей в красных пачках в темноте меблированной в классическом стиле комнаты.
За окном солнечная площадь запружена народом, вышедшим на коммунистическую демонстрацию. Они возвышаются над толпой, как высшая «каста» людей духа. В этих «пришельцах из иных миров», опять же, разыгрывается карта классового противостояния -- интеллигенции и пролетариата, культуры и идеологии, элитарного и массового. В этих образах, как и предыдущих «травести», подчеркнута «размытость сексуальной идентификации» за счет переодевания и нарушения поведенческих шаблонов. Рафинированные типажи «ангельской природы» бесполы и соблазнительны одновременно. Точнее, их половая идентичность сконструирована искусственно. Вспомним -- «только искусственные, утрированные знаки пола способны соблазнять» [2, с. 39]. То они короткими перебежками прокрадываются по площади перед толпой, размахивающей красными флагами. То пытаются слиться с нею, прячась под флагами.
И вот уже цель достигнута -- один из «диверсантов» сидит на импровизированном престоле, устланном красным знаменем, в окружении колоритных орденоносных дедушек и бабушек на фоне ностальгической надписи «Мы -- советский народ»... Осмысление своей «постсоветскости» -- отличительная черта 1990-х. И, коль уж речь идет о полноценной рефлексии над социальным контекстом, мимо этого идеологического нюанса художнику сложно было бы пройти. В одном интервью он называет себя марксистом: его симпатии на стороне народа, в каком бы эйфорическом заблуждении тот не пребывал -- марксистом-мифотворцем, марксистом-аутсайдером.
Арсен Савадов -- художник с полярным диапазоном самовыражения. Создаваемые им образы держат зрителя «на крючке» своей противоречивостью. Они причиняют дискомфорт, терзают, наносят раны экзистенциальной беспощадностью, и, в то же время -- раздражают упорным и маниакальным поиском подлинной красоты. Как писала Сьюзен Зонтаг в фотографических штудиях: на протяжении всей истории фотография (а шире -- и искусство) стремилась быть или красивой, или правдивой [9, с. 115].
В образе доминирует или эстетическое измерение, или экзистенциальное. Или то, или другое. Если же он «ужасающе красив», то притягивается сразу к двум противоположным полюсам, и рано или поздно, центробежные силы разрывают его. Савадовские образы обречены на то, чтобы вечно колебаться между тягой к Реальному и влечением к Прекрасному. Его базовые фотопроекты ужасающе красивы. Красивы той парадоксальной красотой, которая основана отнюдь не на гармонии частей и целого, в них «есть еще хаос» [8]. Ведь, красота в современной версии -- это красота хаоса. Образы с колоссальной силой притягивают и отталкивают одновременно.
Литература
1. Агамбен Дж. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь
2. Бодрийяр Ж. Соблазн. -- М., 2000.
3. Жижек С. Возвышенный объект идеологии. -- М., 1999.
4. Жижек С. Добро пожаловать в пустыню Реального. -- М., 2002.
5. Курина А. Арсен Савадов: «С молодежью общаюсь непосредственно, то денег дам, то в глаз кому-то» // Укр. правда. -- 2009. -- 28 вер.
6. Левичева Е. Н. Религиозная антропология Серена Кьеркегора, гл. I, §3
7. Ложкина А. Арсен Савадов: «Мои герои -- это персонажи с размытым понятием реальности» // Art Ukraine. -- 2011. -- № 1.
8. Ницше Ф. Так говорил Заратустра
9. Сонтаг С. О фотографии. -- М., 2013.
10. Украинский Экстрим // Эксперт-Центр. -- 2001. -- 22 авг.