Материал: disser_arhipov

281

ГЛАВА 3. Реконструкция концепции семантических пределов права: содержание, значение, методологический потенциал.

§ 1 Переосмысление проблемы «магического круга»: от квалификации общественных отношений к квалификации их предмета

В настоящем исследовании методология реконструкции семантических пределов права предполагает обращение к инструментам, с одной стороны, философии права, а с другой – [теоретической] социологии [права]. Такой подход близок проблеме, обозначенной Ю. Хабермасом. Как отмечает Р. Коттеррелл:

«Для Хабермаса любая философия права, которая игнорирует комплексную природу социального в том смысле, в котором она изучается социальными дисциплинами, все меньше будет актуальна для решения проблем современного права. Но социологические подходы к праву, которые ‘высеивают все нормативные аспекты’ (1996: 6), рассматривают право ‘внешне’ как объект, будут актуальны не в большей степени, поскольку они не задаются вопросами о моральном значении права для тех, кто в нем живет и нуждается в его авторитете. Что необходимо, так это ‘анализ в равной степени отвечающий нормативной реконструкции и эмпирическому

разуверению правовой системы’ (1996: 66); можно сказать, право как идеальное и реальное».463

Концепция семантических пределов права ориентирована именно на такую методологию. При этом, если рассматривать данную концепцию, прежде всего, с точки зрения проблематики толкования правовых текстов и применения права, представление о критерии юридической значимости предметов общественных отношений следует рассматривать в контексте проблемы «открытой текстуры» юридического языка в терминологии Г. Харта, а следовательно – во взаимосвязи с методологией определения «центральной» и «периферической» области смыслового поля понятий, используемых в правовых текстах. Далее (см. § 4 Главы 3 настоящего

463 Cotterrell R. Law, Culture and Society. Legal Ideas in the Mirror of Social Theory. Hampshire: Ashgate, 2006. – P.

32.

282

исследования) концепция семантических пределов права будет реконструирована в «обратном порядке», чтобы высветить последовательность её применения как подхода к толкованию правовых текстов. Однако на данном этапе сохраним последовательность рассуждения, и сосредоточимся на представлении о том, каким образом должна определяться юридическая значимость предмета общественных отношений, связанного с симуляцией в медиареальности.

Подведем промежуточные итоги процессу поиска методологических ориентиров. Итак, проблема семантических пределов права в условиях медиального поворота наиболее наглядным образом представлена в трех магистральных примерах, основанных на методологии мысленного эксперимента в первом случае и анализа эмпирического материала во втором и третьем случаях:

1) Гипотетическая интерпретация положений ст. 105 УК РФ («Убийство») таким образом, что под словами «умышленное причинение смерти другому человеку» мы можем понимать, в том числе, «убийство» одним персонажем компьютерной игры другого, который в игре соотносится с понятием «человек».464

Иными словами, в рамках виртуальной социальной реальности такое действие будет составлять умышленное причинение смерти другому человеку. Подчеркнем при этом, что отсылка именно к компьютерной игре в контексте данной работы обусловлена, в первую очередь, медиальным поворотом, в рамках которого такое явление приобретает новый качественный масштаб. В конечном счете, аналогичным образом можно было бы рассмотреть и пример с детской игрой «казакиразбойники», где виртуальные (в широком смысле слова) «убийства» происходят сплошь и рядом, однако играющих в такие игры детей не придет в голову обвинять в

464 Подчеркнем, что этот магистральный пример, по сути, может быть интерпретирован как применение приема reductio ad absurdum к проблемам виртуальной собственности. Чтобы выявить, в каком случае право НЕ может применяться к виртуальной собственности, мы усиливаем пример, заменяя предмет отношений, опосредуемых в виртуальном мире, с собственности на жизнь.

283

убийстве в том же смысле, в котором об этом идет речь в ст. 105 УК РФ. Хотя и такие игры в педагогике ненасилия могут осуждаться.

2)Сложившаяся практика в области дизайна многопользовательских игр, а также экономического и юридического анализа отношений в них по поводу виртуальных ценностей, допускающая или обосновывающая самостоятельную ценность виртуальных предметов (виртуальная собственность). Любопытно, но такая практика уже не воспринимается как абсурдная, хотя она [еще] и не универсальна. Более того, полагаем, что ответ на вопросы о возможности применения права к данной области отношений должен строиться по той же методологии, что и в предыдущем случае – поскольку и там, и там главное – это виртуальная реальность как феномен медиального поворота. Однако понятно, что в условиях развитой виртуальной экономики оценка степени абсурдности применения норм права собственности к виртуальной собственности будет иной, чем в случае с убийством (здесь, например, уместно будет вспомнить, что А.И. Савельев и иные авторы в принципе не исключают возможности применения норм об имуществе либо конкретно норм о праве собственности по аналогии к отношениям по поводу виртуальной собственности).465 Иными словами, если предыдущий случай с убийством кажется нам абсурдным, то чем дальше мы идем по УК РФ, тем менее абсурдным нам кажется применение реального права к виртуальным отношениям – в случае с хищением у нас уже будут сомнения в абсурдности такого применения, а далее, в случае с преступлениями, связанными с распространением информации, сомнения у нас если и возникнут, то в случае с особыми ситуациями – например, вымышленной, шуточной или художественной информацией.

3)Пример с применением положений антитеррористического

законодательства в отношении распространения рецепта динамита из игры

465 См.: Савельев А.И. Правовая природа объектов, приобретаемых за реальные деньги в многопользовательских играх // Вестник гражданского права. 2014. № 1. С. 127–150.

284

Minecraft, в результате которого соответствующий интернет-сайт был сначала заблокирован, а потом – разблокирован. Этот пример как раз и развивает логику комментария к предыдущей ситуации. Правовая норма нацелена на ограничение распространения информации, и в данном случае мы сталкиваемся с информацией, которая, на первый взгляд, соответствует заложенным в нормативных правовых актах критериям. Но интуитивное ощущение абсурдности происходящего, как мы видим, не покинуло ни Роскомнадзор, ни суд, поскольку правоприменительное решение было пересмотрено. Каким образом, однако объяснить итоговую правовую квалификацию? Именно этот вопрос в наибольше возможной степени близок идее, которая предлагается к рассмотрено в настоящем параграфе как итог переосмысления концепции «магического круга» в праве.

Построим аргументацию от противного и попробуем применить известные принципы, которые могут лежать в основе концепции «магического круга» к каждому из примеров:

1.Принцип квалификации отношений (игровые или неигровые). Данный принцип не дает особой ясности в том, можно или нельзя применять право в указанных ситуациях. Выражаясь метафорически, и в рассмотренных выше, и в гипотетических иных случаях игра выходит далеко за пределы узкого «игрового поля» и притом может прерваться в любой произвольный момент, когда стороны перестают играть. Сам последний факт указывает на то, что общая культурная характеристика деятельности не является принципиальной – принципиальным является определение момента и условий, при которых игра перестает быть игрой.

2.Принцип субъективной стороны (отношение к событиям в виртуальном мире). Предложенный Б. Дюранске принцип кажется довольно приемлемым на первый взгляд, но, к сожалению, разбивается о скалы последующего развития мысленного эксперимента. В самых простых случаях этот критерий работает.

285

Например, допустим ситуацию, в которой субъект, играя в полевую ролевую игру и исходя из того, что его действия носят сугубо игровой характер, тем не менее, наносит реальное ранение реальным, или даже декоративным, но допускающим такую функциональность, мечом другому игроку. Даже при том, что субъект может отрицать умысел, он вряд ли может отрицать некоторые иные формы вины. Осознание того, что удар соответствующим предметом по другому человеку приведет к возможному ранению, составляет часть самоочевидного здравого смысла. Реальный объективный вред общественным отношениям можно совершить, не осознавая того, и в виртуальном пространстве – например, доведя другого игрока до самоубийства. Правда, в данном случае, опять же, применение права может объясняться классическими представлениями о составе правонарушения. Реальные проблемы с применением данного принципа возникают там, где осуществляется применение права, затрагивающее интересы каких-либо субъектов, но не предполагающее учет субъективной стороны в принципе – как в случае с блокировками сайтов.

3. Принцип согласия (согласие на виртуальный характер отношений).

Аргумент Дж. Фэйрфилда, впрочем, как и аргумент Б. Дюранске, кажется вполне работоспособным, но тоже в строго определенных ситуациях – области диспозитивного гражданско-правового регулирования. Игроки или участники иной виртуальной коммуникации могут договориться о том, что присвоение виртуальной собственности, согласно правилам игры, не влечет реальных последствий. Однако это возможно только в отношении тех случаев, опять же, когда виртуальная собственность несерьезная и нереальна. В уголовном праве субъект не может дать согласие на хищение таким образом, чтобы это исключало преступность деяния злоумышленника, хотя впоследствии он и может, например, не заявлять