Материал: disser_arhipov

16

найдем его в цели поддержки коммуникации с нашими собратьями… Человек смог выжить до текущего момента благодаря своей способности к коммуникации».21 Представляется, что подход, предлагаемый в настоящей работе, развивается в контексте Санкт-петербургской школы философии права. Идеи современной медиафилософии, которые частично предопределяют методологию настоящего исследования, находятся в необходимой связи с представлением о коммуникации в социально-гуманитарном дискурсе. В свою очередь, как отмечает А.В. Поляков, в свете разработки постклассической теории права социальная и юридическая реальность должны рассматриваться как коммуникативная реальность, и при этом:

«…когда субъект наблюдает область социального, он воспринимает все “социальные” феномены как бесконечное и многообразное сочетание стандартов, мнений, эмоций, суждений, временных горизонтов, ассоциаций и т.п. Однако этот широкий круг социальных феноменов всегда субъективно структурирован, т.е. организован определенным образом. Такая организация определяется тремя ключевыми факторами: вид лингвистического единства, посредством которого информация организуется определенным образом и трансформируется в бесконечный текст; отличительные культурные свойства, которые заставляют нас сосредотачиваться на некоторых социальных феноменах, но в то же время игнорировать другие; и индивидуальные когнитивные структуры, необходимые для восприятия как такового. Человек не смог бы быть социальным существом, если бы у него не было возможности структурировать многообразие социальной реальности, окружающей его. У нас должна быть способность упорядочивать информацию, фильтровать ее и подготавливать для возможной коммуникации другому».22

И содержание настоящего исследования, в определенном смысле, направлено именно на анализ тех принципов, которые позволяют структурировать социальную реальность для целей правовой коммуникации. В настоящей работе предлагается устранить теоретический пробел, предполагающий отсутствие в достаточной степени разработанных подходов к объяснению того, в каких случаях право может

21Polyakov A., The St. Petersburg School of Legal Philosophy and Russian Legal Thought // Russian Legal Realism / Ed. by Brozek B., Stanek J. and Stelmach J. – Cham: Springer Nature Switzerland AG, 2018. – P. 1 (здесь и далее пер. с

англ. автора настоящего исследования).

22Ibid. P. 21.

17

противоречить здравому смыслу в тех случаях, которые связаны с контекстом медиального поворота, за счет разработки философско-правовой и догматической категории семантических пределов права.23 Она позволит обосновать случаи, когда толкование, применение или создание права противоречит здравому смыслу в том значении, в котором данная категория определяет границы нашей социальной реальности в медиапространстве. Сопутствующая цель исследования заключается в развенчании мифа о том, что абсурд в юриспруденции возникает там и тогда, когда речь идет только о каком-либо одном специфическом контексте – например, моральном или игровом. Как будет показано далее по ходу работы, игровой характер социального взаимодействия сам по себе не обусловливает возможность или невозможность юридической квалификации отношений.

Актуальность настоящей работы обусловлена и более прагматичными обстоятельствами, которые стоило бы более подробно раскрыть в начале, если бы только настоящее исследование не представляло собой, прежде всего, работу, относящуюся к предметной области философии права. Но, так или иначе, конкретные вызовы современного информационного общества24 и цифровой

23 В целом, дискуссия о том, что праву (или правовому регулированию), особенно в цифровую эпоху, свойственны некие пределы, развивается достаточно активно и к общей проблеме поиска таких пределов обращаются разные исследователи независимо друг от друга. Параллельно с последними на данный момент публикациями автора настоящего исследования по вопросу о пределах права как таковых (правда, в нашем случае, семантических) вышла емкая статья Н.А. Дмитрика «Пределы правового регулирования в цифровую эпоху». Автор выделяет «четыре группы факторов, выступающих пределами правового регулирования общественных отношений. К ним относятся однородность регулируемых отношений, познаваемость правил, установленных нормой, территориальная ограниченность государства и наличие частной жизни. Поскольку наличие таких пределов не учитывается господствующей в правовой науке позитивистской доктриной, это влечет проблемы как в правотворчестве, так и в правоприменении». См.: Дмитрик Н.А. Пределы правового регулирования в цифровую эпоху // Информационное общество. – 2018. – № 3. – С. 47. Можно сказать, что автор придерживается социолого-правового подхода, указывая, что в основе разумного подхода к развитию правового регулирования с учетом рассматриваемых пределов необходимо исходить из баланса интересов, но такой баланс не должен «насаждаться» императивно – право должно закреплять уже сложившийся в обществе баланс.

24 Как отмечает А.В. Белов: «Теорий информационного общества достаточно много. Однако, по нашему мнению, они достаточно легко группируются в два основных подхода. Первый включает теории, связанные с концепциями постиндустриализма … В целом они, как и постиндустриальная доктрина, лежат в русле того направления европейской философии, в котором эволюцию человечества принято рассматривать сквозь призму прогресса знания. Второй подход связан с концептуальными схемами О. Тоффлера, Р. Дарендорфа, Ф. Феррароти, а также скорректированной теорией Д. Белла (первый подход – В.А.). Именно в их фундаментальных трудах были

18

экономики25 в значительной степени также определяют значимость темы, поскольку приводят к необходимости применения права к отношениям, предметом которых является информация. Именно это и отражено в примерах, связанных со «сбоями» в функционировании механизма действия права применительно к «игровому» и «несерьезному» информационному контексту. Исследователи при этом отмечают, что в условиях информационной эпохи, действительно, изменяются социальные практики, которые в целом можно охарактеризовать как «игровые».26 Полагаем,

сформулированы основные черты общества, которое Э. Тоффлер назвал «третьей волной». Так, Д. Белл основными признаками нового общества считает превращение теоретических знаний в источник инноваций и определяющий фактор политики». См.: Белов А.В. Информационное общество и информационная культура в России: к постановке проблемы // Вестн. Волгогр. гос. Ун-та. Сер. 7, Филос. – 2009. - № 1 (9). – С. 198-199. Отметим, что пдп. «г» п. 4 Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017 – 2030 годы, утвержденной Указом Президента Российской Федерации от 9 мая 2017 г. № 203 определяет «информационное общество» как «общество, в котором информация и уровень ее применения и доступности кардинальным образом влияют на экономические и социокультурные условия жизни граждан».

25 Как и в случае с понятием информационного общества, имеется несколько подходов к определению понятия «цифровая экономика». Так, согласно одному из возможных подходов, термин «цифровая экономика» обозначает «тип экономики, характеризующийся активным внедрением и практическим использованием цифровых технологий сбора, хранения, обработки, преобразования и передачи информации во всех сферах человеческой деятельности; систему социально-экономических и организационно-технических отношений, основанных на использовании цифровых информационно-телекоммуникационных технологий; сложную организационно-техническую систему в виде совокупности различных элементов (технических, инфраструктурных, организационных, программных, нормативных, законодательных и др.) с распределенным взаимодействием и взаимным использованием экономическими агентами для обмена знаниями в условиях перманентного развития». См.: Бабкин А.В., Буркальцева Д.Д., Костень Д.Г., Воробьев Ю.Н. Формирование цифровой экономики в России: сущность, особенности, техническая нормализация, проблемы развития // Научно-технические ведомости Санкт-Петербургского государственного политехнического университета. Экономические науки. – 2017. – Т.10. – №3. – С. 12. В Разделе I Программы «Цифровая экономика Российской Федерации», утвержденной Распоряжением Правительства РФ от 28 июля 2017 г. № 1632-р (в настоящее время утратила силу), понятие цифровой экономики соотносится с тем, что данные в цифровой форме являются ключевым фактором производства во всех сферах социально-экономической деятельности, что повышает конкурентоспособность страны, качество жизни граждан, обеспечивает экономический рост и национальный суверенитет.

26 Как, например, отмечает Т.Д. Лопатинская, «игровая деятельность, традиционно рассматриваемая исследователями как важнейший способ адаптации человека к окружающим условиям, в информационную эпоху приобретает новую специфику и функции. Наиболее значительные изменения оказались связаны с процессом виртуализации, одним из проявлений которой является перемещение объектов культуры в виртуальное пространство, созданное с помощью информационных технологий. Однако характер этих изменений, как и сущность самого процесса виртуализации, еще не имеют достаточной степени разработанности в науке. При этом изменения в области технологии и их влияние на игровые практик столь существенны, что анализ этих процессов требует актуализации внимания со стороны современных исследователей». См.: Лопатинская Т.Д. Феномен игры в условиях виртуализации современной культуры / Автореферат на соискание ученой степени кандидата философских наук. – ФГБОУ ВПО «Астраханский государственный университет», 2013. – С. 3.

19

такие изменения не обходят стороной и право, что будет продемонстрировано на примере эмпирического материала работы.27

Следует отметить, что как в рамках специальной отраслевой теории информационного права, так и в рамках философско-правовых исследований данная проблематика, в том ракурсе, в котором она представлена в работе, несмотря на имеющийся задел в философии права, может рассматривается как принципиально новая. Основных причин этому усматривается две. Во-первых, с исторической точки зрения, переход к информационному обществу случился совсем недавно, а к современному этапу развития информационного общества, характеризуемому, в том числе, понятием цифровой экономики, – в течение лишь последних десятилетий. Общество уже сталкивается с вызовами и угрозами информационного перенасыщения, что приводит публичную власть к необходимости создания новых правовых норм, часть предмета регулирования которых составляют отношения по поводу распространения различных видов информации. Во-вторых, со сравнительно-правовой точки зрения, значительный массив юридических исследований, развивавшихся в условиях западной правовой культуры естественным образом отсекал рассматриваемую проблематику в силу конституционно-правовой традиции, предполагающей не только приоритет прав на свободу слова и свободу

27 В прикладном аспекте настоящее исследование отражает методологию юридической аргументации в правоприменительной деятельности, связанной с информацией, относящейся, в том числе, к виртуальной и дополненной реальности, а также к спорным случаям реализации конституционного права на распространение информации. В этом смысле, направленность исследования соответствует и стратегическим приоритетам Российской Федерации, определяемым, в том числе, следующими документами: Стратегия развития информационного общества в Российской Федерации на 2017 – 2030 годы, утвержденная Указом Президента Российской Федерации от 9 мая 2017 г.

№203 // Собрание законодательства РФ. – 15 мая 2017 г. – № 20. – Ст. 2901; Доктрина информационной безопасности Российской Федерации [Электронный ресурс]: утв. Указом Президента Российской Федерации от 05.12.2016 г. № 646.

– Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс» (дата обращения: 11.09.2019); Концепция информационной безопасности детей [Электронный ресурс]: утв. Распоряжением Правительства Российской Федерации от 02.12.2015 г.

№2471-р – Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс» (дата обращения: 11.09.2019); Паспорт национального проекта «Национальная программа «Цифровая экономика Российской Федерации» [Электронный ресурс]: утв. Президиумом Совета при Президенте Российской Федерации по стратегическому развитию и национальным проектам, протокол от 04.06.2019 г. № 7. – Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс» (дата обращения: 11.09.2019) и др.

20

выражения,28 в том числе творческого, но и преимущественно частноправовые способы защиты данных прав. Это, в свою очередь, приводит к условиям, при которых, например, вопросы пределов вмешательства государства в свободу художественного творчества в целях обеспечения различных видов национальной безопасности, актуализируются прежде всего в правовых системах, в которых государства активно и прямолинейно отстаивают свой суверенитет в информационном пространстве, к числу которых относится, прежде всего, Российская Федерация29 и Китайская Народная Республика,30 где на текущем этапе проблематика семантических пределов права в том виде, в котором она реконструируется в рамках настоящего исследования, и проявляется наиболее наглядно.

В рамках общей методологической парадигмы постклассического типа научной рациональности невозможно обойти стороной и интроспективный анализ субъективной значимости темы исследования, поскольку это может пролить свет и

28 Однако, несмотря на отсутствие (на момент написания настоящей работы) во многих западных юрисдикциях именно прямых законодательных норм, непосредственно предусматривающих публично-правовые ограничения на распространение определенных видов информации в том же смысле как это установлено в России, было бы заблуждением считать, что такой приоритет является абсолютным. Как известно, например, распространение романа В.В. Набокова «Лолита» в середине XX века ограничивалось властями Великобритании и Франции (наряду с Аргентиной, Новой Зеландией и Южной Африкой). См. напр.: Lolita / The Hunger Games Reaches Another Milestone: Top 10 Censored Books // Time. Sept. 28, 2008 [Electronic resource]. – [Site]. – URL: http://entertainment.time.com/2011/01/06/removing-the-n-word-from-huck-finn-top-10-censored-books/slide/lolita/ (accessed: 02.10.2018). При спорной тематике книги следует отметить, что в свете прямых положений российского законодательства она не рассматривается в качестве юридически противоречивой. Другой релевантный случай – это «мягкая цензура», в результате которой, из последних примеров, в школьных библиотеках Графства Аккомак, Вирджиния, США, под запретом оказались книги «Убить пересмешника» Харпера Ли и «Приключения Гекльберри Финна» классика Марка Твена за высказывания, которые были сочтены расистскими. См. напр.: Allen N. To Kill a Mockingbird and Huckleberry Finn banned from schools in Virginia for racism // The Telegraph. 5 Dec. 2016. – [Electronic resource]. – [Site]. – URL: https://www.telegraph.co.uk/news/2016/12/05/kill-mockingbird-huckleberry-finn-banned-schools- virginia-racism/ (accessed: 02.10.2018).

29Примером этому могут послужить как правовые нормы, ориентированные на ограничение распространения отдельных видов информации – например, ст. 15.1 или 15.2 Федерального закона от 27.07.2006 г. № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», так и нормы нацеленные на признание подсудности российских судов в спорах с участием иностранных лиц в связи с деятельностью, осуществляемой через сеть Интернет, в частности пп. 2, 10 и 11 ч. 3 ст. 402 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации.

30См. напр.: Jiang M. Authoritarian Informationalism: China’s Approach to Internet Sovereignty // SAIS Review of International Affairs. 2010. No. 30(2). PP. 71-89. – Available at Social Science Research Network [Electronic resource]. – [Site]. – URL: https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1702128 (accessed: 02.10.2018).