Материал: disser_arhipov

186

ценных бумаг; сделки, нарушающие основы отношений между родителями и детьми».277

Авторы комментария заключают, что, по-видимому, это означает отход от первой и переход к третьей интерпретации «антисоциальных сделок».278

К сожалению, на момент написания настоящей работы не было выявлено каких-либо наглядных примеров судебных решений, связанных со ст. 169 ГК РФ, в которых бы подчеркивался, по выражению авторов рассматриваемого комментария, «интуитивно определяемый критический уровень этической невыносимости сделки» и в котором однозначно прослеживалось бы «вопиющее, “шокирующее совесть” противоречие сделки самым базовым представлениям о нравственности». Доступные в справочных правовых системах на данный момент судебные решения ориентированы на ситуации, в которых противоречие основам правопорядка и нравственности (одновременно) прослеживается, но совесть такие примеры все же не шокируют.279 Ряд убедительных примеров, однако, приводят сами авторы комментария. Например:

«сделка, согласно которой кинокритик с репутацией, от которого общество ожидает объективной оценки, за вознаграждение от прокатной компании обязуется расхваливать тот или иной кинофильм этого прокатчика и критиковать фильмы, выпускаемые конкурентами, или сделка, по которой известный блогер обязуется вводить своих подписчиков в заблуждение в отношении того, что он является поклонником той или иной марки автомобиля, которой у него на самом деле нет, как представляется, очевидно противоречат основам нравственности. Как представляется, если суд столкнется в обоих описанных случаях с иском заказчика к исполнителю о неисполнении последним своим обязательств (например, в ситуации, когда у

277См.: О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации [Электронный ресурс]: Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23.06.2015 г.

№25. – Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс» (дата обращения: 31.01.2019 г.).

278Сделки, представительство, исковая давность: постатейный комментарий к статьям 153 – 208 Гражданского кодекса Российской Федерации. С. 276.

279Либо сердце автора настоящего исследования очерствело за годы юридической практики. Отдельные примеры: Определение Верховного Суда РФ от 06.09.2016 г. № 16-КГ16-30; Определение Верховного Суда РФ от 18.04.2016 г. № 308-ЭС15-18008 по делу № А32-35215/2014; Определение Верховного Суда РФ от 09.03.2016 г. № 308- ЭС15-18008 по делу № А32-35215/2014 и др.

187

кинокритика или блогера вдруг взыграет совесть, и они решат воздержаться от прямой публичной лжи и лицемерия), ему следует констатировать аморальность и ничтожность таких сделок».280

Так или иначе, отметим, что для целей настоящей работы нам не столь важны нюансы цивилистической трактовки. В контексте нашей дискуссии нам интересен именно тот потенциальный способ построения рассуждения, который предполагает явное или подразумеваемое отождествление «вопиющего» противоречия сделки основам нравственности, с одной стороны, и абсурда в применении или толковании права, с другой. Любопытно, что многие из примеров, приводимых авторами приведенного комментария, вполне соответствуют тому значению, которое термин «абсурд» получает в обиходе как у теоретиков, так и практиков юриспруденции. В каком смысле? Представить себе юридическую защиту, например, сторон «гражданско-правовой сделки» между «женщиной [или, тем более, мужчиной] с пониженной социальной ответственностью» и сутенером в обществе, которое разделяет семейные ценности, причем именно традиционные семейные ценности, тогда как право est ars boni et aequi, действительно, абсурдно. Условный принцип абсурда в данном случае – взаимоисключающие ценности, с одной стороны, права как такового, а с другой – предмета общественных отношений, который мы подвергаем правовой квалификации.

Тем не менее, проблема, затрагиваемая в настоящем исследовании, и связанная с правовыми коллизиями, которые возникают при «столкновении» реальности с виртуальным (в широком смысле слова) миром очевидно, не может быть разрешена посредством обращения ни к морально-философским аргументам как таковым, ни к нормам действующего права, содержащим прямые отсылки к морали и (или) нравственности. Речь должна идти о другом. Но о чем же? Возможно, больше

280 Сделки, представительство, исковая давность: постатейный комментарий к статьям 153 – 208 Гражданского кодекса Российской Федерации. С. 276.

188

ясности могут пролить те дискуссии, которые отталкиваются в целом от проблемы соотношения права и морали, но при этом имеют более инструментальную направленность. Образно говоря, мораль может дать ответ на вопрос, регулирует ли право, например, сделки такого толка, где объектом купли-продажи будут люди, но не может дать ответ на вопрос о том, распространяется ли право, например, на сделки с виртуальными образами людей в онлайн-играх.

§ 2. Спор Г. Харта и Л. Фуллера и последующее переосмысление дискурса данного спора

Поворотная для философии права XX века дискуссия между Л. Фуллером и Г. Хартом может послужить хорошей отправной точкой в продолжении рассуждения. Как правило, она рассматривается как спор о соотношении права и морали и об основаниях правовой системы. Вместе с тем, в этой дискуссии очень сильно направление, касающееся пределов толкования права, созвучное проблематике настоящего исследования. Именно в рамках этой дискуссии Г. Харт, развивая дискурс о соотношении права и морали, обозначает «проблемы полутени» на примере с правовой нормой о запрете использования средства передвижения (англ. “vehicle”) в парке. Что характерно, данная проблема ставится в развитие вопроса о соотношении права, какое оно есть, от права, какое оно должно быть (последний вопрос рассматривается авторами как интерпретация вопроса о соотношении права и морали).

«Ясно, что запрет касается автомобиля, но касается ли он велосипедов, роликовых коньков и игрушечных машин? Касается ли он самолетов? Являются ли эти устройства “средствами передвижения” с точки зрения данной нормы или нет?» – спрашивает Г. Харт.281

281 См.: Харт Г.Л.А. Позитивизм и разграничение права и морали / пер. с англ. В.В. Архипова // Философия и язык права / Герберт Лайонел Адольф ХАРТ. – М.: Канон+ РООИ «Реабилитация», 2017. С. 185.

189

Данную проблемную область ученый и называет «полутенью» права. По его мнению, наличие указанной проблемной области свидетельствует о том, что юридическая аргументация не может быть во всех случаях реконструирована или организована посредством силлогизмов – требуется также оценочное суждение с точки зрения должного по отношению к сущему. При этом, как отмечал ученый:

«Из того, что противоположным по отношению к решению, принятому по слепому формализму или буквализму, является решение, разумно достигнутое при обращении к какому-либо представлению о должном, не следует, что мы сталкиваемся со связью между правом и моралью. Мы должны, я полагаю, остерегаться думать о слове “должное” в чересчур наивной манере. Но не потому что между правом, какое оно есть, и правом, каким оно должно быть, нет никакого различия. Далеко не поэтому. А

по той причине, что разграничение следует проводить между сущим и должным со множества различных позиций. Слово “должное” подразумевает лишь наличие некоего оценочного критерия; один из этих критериев — моральный, но не все они таковы (выделено мною – В.А.). Мы говорим нашему ближнему: “Ты должен избегать лжи”, — и это, без сомнения, моральный критерий, но нам нужно иметь в виду, что и несостоявшийся отравитель может сказать: “Я должен был дать ей вторую дозу”. Суть вопроса в том, что разумные решения, которые мы противопоставляем механическим или формальным, с необходимостью не тождественны решениям, которые можно обосновать с точки зрения морали. О многих решениях мы можем сказать: “Да, это правильно; так и должно быть”, — и мы можем только иметь в виду, что в данном случае таким образом лишь способствовали принятой цели или политике; и можем не стремиться подтверждать моральную правильность политики или решения. Так, различие между механическим и разумным решением можно будет обнаружить и в системе, направленной на наиболее порочные цели. Оно присуще не только таким правовым системам, которые, подобно нашей, широко признают принципы правосудия и моральные требования индивидов».282

Таким образом, Г. Харт, с одной стороны, развивает представления о «полутени», принципиально близкие к предмету настоящего исследования (поскольку в нем мы тоже сосредотачиваемся именно на проблемах «полутени» в хартовском смысле) как продолжение дискуссии о соотношении права и морали. С другой стороны, он разводит субстанциальную мораль и представления о должном в

282 Там же. С. 193.

190

праве, поскольку последние могут определяться не только собственно «добропорядочной» моралью. Л. Фуллер видит здесь противоречие, поскольку в рамках представлений Г. Харта остается соблазн и последний из стандартов должного также соотносить с термином «мораль». Кроме того, американский критик Г. Харта также подвергает сомнению возможность определить «центральное значение» отдельных слов вне контекста – то есть вне учета целей (представлений о должном) тех, кто создавал правовой текст, в котором используется данное слово, в целом, с учетом смысла всего абзаца, статьи или даже акта как такового. Вопрос о «центральном значении» и его критика Л. Фуллером имеют важное значение для настоящего исследования и будут подробнее рассмотрены в Главе 3. Здесь же, в завершение рассмотрения морального дискурса о пределах права, отметим несколько принципиальных выводов.

Исторически, представления о семантических пределах права могут быть интерпретированы как продолжение или, скорее, ответвление от дискуссии о соотношении права и морали и, в первую очередь, о возможных моральных пределах права. Именно поэтому развитие концепции семантических пределов права имеет смысл начинать с обзора и переосмысления дискурса о соотношении права и морали в современном социокультурном контексте. В то же время, следует подчеркнуть, что известные подходы о моральных пределах права не дают возможность разрешить противоречия, демонстрируемые в магистральных примерах настоящего исследования – они либо не применимы, либо недостаточно детальны, либо их явно недостаточно как таковых.283 Тем не менее, в своей известной дискуссии именно

283 Вопросы о том, можно ли применять законодательство о противодействии терроризму к выдуманному рецепту изготовления «взрывчатого вещества» в компьютерной игре или нормы права собственности как института гражданского права к «виртуальной собственности» в данном конкретном ракурсе как бы слишком технические и мало соотносятся с ценностями субстанциальной морали. Так, например, из упомянутых иллюстраций, в истории с блокировкой сайта Minecraft «что-то пошло не так» с применением права задолго до того, как мы достигли точки, на которой имеет смысл обсуждать моральные ценности. Допустим, мы попробуем разрешить данную проблему исходя из морали и заявить, что общественная мораль не допускает возможность права вмешиваться в содержание игр. Это, очевидно, не так с социологической точки зрения, потому что условный характер практики – игровой или неигровой –