Материал: disser_arhipov

171

него есть какая-либо информация».241 Позиция отдельных политологов при этом может показаться довольно пессимистичной (если, в частности, разделять нигилистический пафос Ж. Бодрийяра): «Специфика политической реальности сегодня задается тенденцией применения элементов шоу в политике; теоретическим основанием данного концепта можно назвать “общество спектакля” Ги Дебора. В свою очередь, Ж. Деррида выделяет традиционный и свободный театр. В современной политической реальности на телевидении и на площадках сети Интернет транслируются шоу, видео, на которых происходит обсуждение актуальной политической повестки. В политической реальности шоу-политика поддерживается акционизмом, мемами на политические темы. В результате вся наша реальность превращается в театр, где люди являются актерами, которые не слышат ответной реакции зрителей. Шоу подменяют реальность, человек смотрит на этот мир через экраны телевизоров и через мониторы компьютеров. Интернет во многом начинает повторять логику телевидения».242 В этом контексте Л.Б. Зубанова отмечает, что «под медиапространством в эмпирически-фиксируемом значении принято понимать все поле возможности использования потоков информации (значимые для большинства людей газеты, радиостанции, телевизионные каналы) … Мы имеем дело с особой организацией пространства, связанной с символическими формами – широкой совокупностью текстов и образов, которые создаются и узнаются субъектами в качестве смысловых конструкций, образующих культурный порядок через модели объяснения реальности».243

В этом контексте, однако, принципиально важно пояснить теоретическую и практическую возможность противопоставления права симулятивной

241Там же.

242Кафтан В.В., Рязанова Л.В. Концепции виртуальной и симулятивной реальности в условиях цифровой трансформации // Власть. 2019. № 3. – С. 53–54.

243Зубанова Л.Б. Современное медиапространство: подходы к исследованию и принципы интерпретации // Вестник Челябинской государственной академии культуры и искусств. 2008. № 2 (14). – С. 6.

172

медиареальности. Опираясь как на позиции аналитической юриспруденции, так и на общие позиции здравого смысла, позволим предположить, что объективное право по определению невозможно как симулякр. Если в обществе нечто имеет внешние признаки права, но представляет собой симулякр, то права в таком обществе нет. Наличие общепризнанных и общеобязательных правил поведения (один из основных признаков права), даже если они имплицитны или отличаются от формально декларируемых, представляет собой эмпирический социальный факт интерсубъективной социальной реальности. Отдельный правовой текст либо иной правовой феномен как симулякр возможен, а право в целом – нет. Таким образом, право – не симулякр, и в правовую реальность симулякры включаться не могут, за исключением случая, когда симулякр сам по себе выступает в качестве общественно значимого предмета отношения. С учетом этого обстоятельства, собственно, и возникает необходимость определить критерий, по которому можно установить такого рода значимость и, как следствие, отделить иллюзию от реальности в медиапространстве для целей юриспруденции.

173

ГЛАВА 2. Поиск методологии разрешения проблемы и реконструкции семантических пределов права

§ 1. Попытки реконструкции пределов права исходя из позиций философии морали

«Пограничные ситуации» толкования права, в которых сталкивается абсурд и здравый смысл, в истории юридической мысли часто рассматриваются именно в

контексте дискуссии о соотношении права и морали, а также о телеологическом способе толкования. Как правило, результат толкования рассматривается абсурдным в случае, если он противоречит устоявшимся моральным (нравственным) нормам – содержательно или за счет нарушения пропорциональности. Для того, чтобы объяснить, почему необходимо избегать такого результата толкования, – а он может соответствовать буквальному толкованию по объему, – прибегают к концепции телеологического толкования. Данный способ рассуждения характерен как для известных направлений рассуждения о пределах права (англ. “limits of law”), так и для дискуссий, посвященных соотношению права и морали, таких как спор Л. Фуллера и Г. Харта. Однако содержание каждого из аспектов рассуждения может быть рассмотрено в контексте проблем семантики нормативных предписаний, а в итоге может быть поставлен вопрос о том, является ли противоречие морали в широком смысле слова необходимым и достаточным критерием для определения абсурдности результатов юридического толкования правового текста.

Попытки напрямую244 концептуализировать общие представления о пределах права как таковых в смысле, близком к постановке проблемы в настоящем

244 В качестве косвенных попыток концептуализировать пределы права можно рассматривать содержание юридической мысли в целом с древнейших времен до наших дней, поскольку попытка ответить на вопрос о том, что есть право, совершенно естественным образом также может рассматриваться как определение семантических пределов

174

исследовании, известны преимущественно зарубежной теории права. Остановимся поподробнее на нескольких известных подходах. Так, Дж. Стентон-Айф, автор статьи «Пределы права» (“The Limits of Law”), одной из немногих работ, непосредственно посвященных поиску, хотя бы частично созвучному настоящему исследованию, в Стэндфордской философской энциклопедии, отмечает, что

«у права, очевидно, есть пределы. Право имеет практические пределы в области средств и целей (англ. “‘means-end’ limits”); то, что пытаются сделать законодатели, может дать осечку множеством различных способов. Однако, что более интересно,

есть ли у права пределы, обусловленные какими-либо принципами? Наиболее известный положительный ответ на данный вопрос был дан Джоном Стюартом Миллем... Поиск принципиальных пределов права, как мы отметим, – трудноуловимая задача».245

Упомянутая в качестве эпиграфа цитата из Лорда Девлина призвана подчеркнуть «моральную» направленность рассмотрения проблематики:

«Я, таким образом, полагаю, что теоретические пределы власти Государства законодательствовать против аморальности установить нельзя. Нельзя установить заранее исключения общему правилу или определить неизменные области морали, в которые праву никогда будет не позволено войти».246

Каким образом Дж. Стентон-Айф далее развивает свою мысль?

Пределы права, очевидно, могут определяться целесообразностью. Законодатель может принять жесткие меры против, например, уличной преступности или потребления алкоголя, но такие меры, в зависимости от того, как они будут реализованы, напротив, могут привести к повышению насилия в обществе

права. Однако если это можно считать общим с настоящим исследованием объектом, его предмет иной, и раскрывается в точке определения общих границ семантического поля правовых текстов.

245Stanton-Ife J. The Limits of Law [Electronic resource] // The Stanford Encyclopedia of Philosophy (Winter 2016 Edition), Edward N. Zalta (ed.). – [Site]. – URL: https://plato.stanford.edu/entries/law-limits/ (accessed: 17.10.2018).

246См. напр.: Devlin P. The Enforcement of Morals. – Oxford: Oxford Paperbacks, 1968. – 154 p. Здесь и далее цитаты на источники, приведенные Дж. Стентоном-Айфом, приводятся согласно данным основной публикации, но после дополнительной проверки, и при необходимости уточняются по первоисточнику в свете подхода, развиваемого в настоящем исследовании.

175

или к появлению подпольной торговли алкоголем. Но это своего рода практические

иинструментальные пределы права, которые могут быть установлены в каждом конкретном случае посредством тщательного анализа обстоятельств. «Есть пределы тому, что право может достичь, поскольку некоторые из его инструментов грубы».247 С отсылкой к Л. Фуллеру, автор отмечает, что право может принуждать, оно может создавать правила, может разрешать споры, но все, чего оно может достичь, ограничено данными инструментами. Однако, хотя можно спорить о конкретных случаях и оценках, сама дискуссия о таких пределах права не вызывает разногласий,

итакое направление мысли можно считать общим местом. Другое дело – вопрос о том, могут ли пределы права определяться какими-либо принципами. В данном случае автор обращается главным образом к философии морали.248

Отбирая концепции, которые могут стать основой для постановки принципиальных пределов права, автор сосредотачивает свое внимание на нескольких ключевых мыслителях из области философии морали и философии права

иих концепциях.

Во-первых, это Дж. Стюарт Милль,249 классик британской философии морали, и его «принцип вреда». Как писал британский автор,

«единственная цель, которая полностью обосновывает вмешательство человечества, индивидуальное или коллективное, в свободу действия любого из своего числа, это самозащита. Ведь единственная цель, в связи с которой власть может справедливо применяться к любому члену цивилизованного сообщества против его воли, – это предотвращение вреда другим. Его собственное благо, будь оно физическим или моральным,250 не дает достаточного основания».251

247Stanton-Ife J. The Limits of Law. Раздел “1. Means-Ends Limits”.

248Ibid.

249Джон Стюарт Милль (1806 – 1873) – британский философ, экономист и политический деятель, влиятельный утилитарист, развивавший идеи Джереми Бентама. См., напр.: Macleod C. John Stuart Mill [Electronic resource] // The Stanford Encyclopedia of Philosophy (August 25, 2016). – [Site]. – URL: https://plato.stanford.edu/entries/mill/ (accessed: 23.01.2018).

250Здесь отметим, что слово “moral” мы традиционно переводим как «моральный», но подразумеваем предельно широкий контекст и коннотации, характерные для английского языка. В английском – «неимущественный» это тоже “moral” (как «неимущественные права» в гражданском праве – “moral rights”).