Материал: disser_arhipov

161

Цифровой поворот характеризуется «компьютеризацией» культуры, задающей новые частные юридические проблемы и общий контекст универсальной проблемы семантических пределов права. Игровой поворот характеризуется как переосмыслением значения игр в культуре, так и распространением игровых артефактов в культуре. И, что особенно актуально для контекста настоящего исследования, игровой поворот обостряет проблему симуляции в медиапространстве, в том числе проблему распознавания такой симуляции, поскольку не все, что кажется симуляцией, таковой является, по крайней мере, для целей права. В 2010 году Й. Рессенс приводил следующий пример: «…использование медиа может поначалу казаться безвредным, нейтральным развлечением. Вспомните все эти творческие адаптации Звездных войн на YouTube. Но оно, однако, может оказаться связанным и с политическими целями. Обратите внимание, что турецкий суд недавно заблокировал доступ к YouTube, поскольку на нем были размещены видео, посягающие на Ататюрка, основателя Турецкой Республики; элемент выдумки [англ. “make-believe” – слово многозначное, также отсылающее и к виртуальности, и к притворству] отсылает к дуальной природе медиа».224 Помимо собственных игр формируются новые культурные практики, обостряющие конфликт между серьезным и несерьезным, вымышленным и реальным, такие как акционизм. Универсальные средства правовой аргументации, позволяющие разрешать новые коллизии, на данный момент отсутствуют, и концепция семантических пределов права нацелена именно на преодоление данного научного и практического пробела.

224 Raessens J. The Ludic Turn in Media Theory. P. 14. Лекция, на которой был подготовлен данный материал 2012 года, была прочитана в 2010 году.

162

§ 5. Формирование гипотезы о семантических пределах права: виртуальная реальность, абсурд и здравый смысл

Безусловно, предметные области репрезентативных нормативных источников и эмпирического материала, относящегося к теме исследования, не исчерпываются вышеуказанными – перечень вряд ли можно считать закрытым. Тем не менее, именно в указанных областях сосредоточены наиболее яркие примеры, позволяющие сформировать достаточно материала для эмпирически-обоснованной предварительной постановки проблемы о семантических пределах права. Отметим, что некоторые другие примеры также встречаются в настоящей работе, но не выделены в отдельные структурные единицы и распределены по ее тексту. Принципиальная задача, которая достигается посредством анализа специально приводимых далее примеров, заключается в том, чтобы выделить набор характерных признаков фактического состава и (или) аргументации, свойственных для типичных примеров, которые, в свою очередь, позволят аргументированно высказать интуитивную гипотезу об абсурдности толкования или применения права, а также, в некоторых случаях, и правотворчества.

Может показаться, что указанные выше примеры достаточно разнородны. Однако, когда мы говорим о проблеме определения семантических пределов права в контексте настоящей работы, мы имеем в виду вполне определенный круг случаев,

для которых характерен набор инвариантных признаков, определяемый контекстом медиального поворота. Обобщим данные признаки для того, чтобы еще более четко ограничить предмет исследования. Итак, в каждой из рассмотренных ситуаций:

правовая квалификация общественных отношений зависит от внешних по отношению к предмету юриспруденции, в центре которого находятся

163

предоставительно-обязывающие нормы, обстоятельств225 (так, например, разрешение вопроса о противоречии нормам нравственности зависит от норм нравственности; разрешение вопроса о том, относится информация к категории информации, запрещенной для распространения, или нет – от соответствия критериям такой информации и т.д.);

предмет общественных отношений не относится к вещам или императивно установленным юридическим конструкциям (таким как, например, юридические лица или обязательства). Иными словами, можно сказать, что предмет не находится

впричинно-следственной связи с фактами реального мира, относящимися к настоящему или прошлому.226 Он относится к виртуальному, вымышленному или духовному миру (например, проблематика виртуальной собственности относится к виртуальному миру в узком смысле слова, а использование игрушечного оружия в разбойном нападении – к вымышленному миру в широком смысле слова, тогда как разрешение вопроса о противоречии нормам нравственности связана с духовным миром);

отсутствует прямой легитимный нормативный способ разрешить вопрос о возможности толкования и (или) применения права к рассматриваемому случаю на данном нормативном уровне или на уровне вышестоящей (в кельзеновском смысле227) нормы. Для целей настоящего исследования мы в целом не рассматриваем

225 Примером случая, когда правовая квалификация общественных отношений зависит от юридических концептов, может послужить вопрос права в корпоративном праве (конструкция юридического лица и связанные с ним юридические конструкции составляют достаточно четкий и по-своему виртуальный мир юридической логики) или в праве интеллектуальной собственности (результат интеллектуальной деятельности – прежде всего, искусственно созданный юридический объект с теми же особенностями, что и концепты корпоративного права).

226 Подчеркнем, что данный признак не находится в противоречии с такой группой примеров, которая относится к «информации, утратившей свою актуальность в силу последующих событий». Как раз в случае с этим примером и необходимо установить, актуальна ли информация (и тогда она находится в причинно-следственной связи с фактами реального мира) или нет (в таком случае как раз и отсутствует причинно-следственная связь с фактами реального мира).

227 Напр.: «…при этом основная норма как последнее основание действительности этих [правовых] норм вовсе не установлена актом воли, но предпослана в юридическом мышлении». См.: Кельзен Г. Чистое учение о праве. 2-е изд. / пер. с нем. М.В. Антонова и С.В. Лёзова. – СПб: ООО Издательский Дом «Алеф-Пресс», 2015. – С. 36.

164

ситуации, в которых есть норма права, прямо исключающая возможность соответствующей правовой квалификации (в качестве таких гипотетических норм можно представить следующие весьма определенные формулировки: «Каждый вправе говорить, что он хочет, без ограничений. Данное право не может быть ограничено ничем, в том числе никаким частным или публичным интересом» или, напротив: «Каждому запрещено высказываться на данную тему, даже если такое высказывание является шуточным, относится к неактуальным событиям или к художественному вымыслу»). Но рассматриваем такие, в которых вышестоящая норма не позволяет легитимировать нижестоящую или в этом есть сомнения.228

возможно, выделение данного признака как инвариантного, крайне субъективно, но на данном этапе исследования позволим его оставить. Речь идет о том, что в случаях, которые потенциально составляют предмет дискурса семантических пределов права, принципиально возможна постановка вопроса об «абсурдности» вывода о применимости права к соответствующим общественным отношениям. Речь идет о той разновидности абсурдности, которая связана с семантическими связями отдельных понятий, а не правил в целом (абсурдно распространять уголовно-правовой запрет на убийство на «убийство» персонажей компьютерных игр, потому что «и так понятно, что речь совсем не об этом»).

Почему указанный набор признаков определяется контекстом медиального поворота? Дело в том, что рассматриваемый круг ситуаций стал возможным и распространенным именно в условиях медиального поворота, и обоснованием этого тезиса для целей настоящей работы можно считать содержание всей Главы 1

228 Как в случае со ст. 20.3 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, которая вполне прямо и однозначно запрещает, в том числе, публичное демонстрирование нацистской символики на известных исторических фотографиях, демонстрирующих опущенные солдатами нацистской Германии знамена на Красной площади в Москве после капитуляции. Текст ч.1 ст. 20.3 КоАП однозначно запрещает публичную демонстрацию такой фотографии, но возникает, тем не менее, вопрос о целесообразности такого запрета для исторических или научных целей. Возможно, он целесообразен, однако это не исключает необходимости рационального объяснения, почему такой запрет нужен, и тем более не исключает теоретической постановки вопроса об этом.

165

исследования. В самом общем смысле, можно высказать гипотезу о том, что ключевой признак здесь – виртуальная реальность, которая может быть интерпретирована в контексте настоящей работы достаточно широко. Случаи абсурдного толкования и применения права в условиях медиального поворота происходят в связи с феноменом виртуальности, и потому сейчас мы видим

специальный и новый случай абсурда в праве, который нуждается в изучении.

Одна из главных методологических посылок настоящего исследования заключается в том, что далеко не во всех случаях причины того, что мы считаем нечто в праве абсурдным, связаны с противоречием морали. В то же время, как покажет дальнейший анализ, его изучение будет полезно и для осмысления известной правовой проблематики.

Виртуальная реальность или просто «виртуальность» в этом понимании перекликается с той интерпретацией, которую феномену игры давал Э. Кастронова, переосмысливая в условиях медиального поворота труды Й. Хейзинги и Р. Кайуа, подчеркивая, что в игровых (и, можем предположить шире, – виртуальных) условиях мы действуем «как если бы»229 что-то имело значение и [моральные] последствия. Кроме того, крайне важно отметить, что нас интересует та виртуальная реальность, которая интерсубъективна и коммуникативна, либо по своей природе (таковы компьютерные виртуальные миры), либо при определенном ракурсе рассмотрения (как, например, в случае с художественными произведениями, в которых нас, в контексте настоящего исследования, интересует аспект «диалога» автора с воспринимающей аудиторией).

Собственно, то, что мы понимаем под виртуальностью отношений для целей настоящего исследования – это «руины магического круга», оставшиеся после переосмысления предшествующей гипотезы о строгом отделении игровых или

229 Здесь прослеживается связь с философским фикционализмом.