Материал: disser_arhipov

166

несерьезных пространств. Наглядно суть концепции видна в работах М. Консалво и Р. Стенроса, о которых пойдет речь далее (см. § 5 Главы 2 настоящего исследования). В этом и заключается суть проблемы: если с наивно-лудологической точки зрения есть четкая грань между серьезным и несерьезным, то в условиях современного медиального поворота – а научное осмысление представляет собой в данном случае отражение процессов, происходящих в социальной реальности, – такой четкой грани уже нет. То, что в трудах по игровым исследованиям называется «игрой», как показывает текстуальный анализ, значительно шире – речь идет о широком круге практик, которые и составляют часть объекта настоящего исследования. С учетом того, что основной методологический потенциал данной работы усматривается в теоретической социологии, на данном этапе мы можем ограничиться упоминанием подхода П. Бергера и Т. Лукмана, на котором заостряет свое внимание Р. Стенрос при оценке теорий «магического круга».

В «Социальном конструировании реальности» (англ. “The Social Construction of Reality”, 1966) социологи отмечали, что

«по сравнению с реальностью повседневной жизни другие реальности оказываются конечными областями значений, анклавами в рамках высшей реальности, отмеченными характерными значениями и способами восприятия. Высшая реальность окружает их со всех сторон, и сознание всегда возвращается к высшей реальности как из экскурсии. Это становится понятнее на уже приводившихся примерах реальности сновидений или теоретического мышления. Аналогичны “переключения” с мира повседневной жизни на мир игры, как играющих детей, так и взрослых. Блестящая иллюстрация такой игры — театр. Переход из одной реальности в другую отмечен тем, что поднимается и опускается занавес. Когда занавес поднимается, зритель “переносится” в другой мир со своими собственными значениями и устройством, не имеющими ничего или, напротив, много общего с устройством повседневной жизни. Когда занавес опускается, зритель “возвращается к реальности”, вернее, к высшей реальности повседневной жизни, по сравнению с которой реальность, представленная на сцене, теперь кажется незначительной и эфемерной, сколь бы живым ни было представление несколько минут назад. Эстетический и религиозный опыт богат

167

такого рода переходами, поскольку искусство и религия создают конечные области значений».230

Если следовать философии здравого смысла (см. § 3 Главы 2 настоящего исследования), то не должно требоваться особых доказательств тому, что право, в

терминологии социального конструкционизма, действует в реальности повседневной жизни.

Таким образом, основной вопрос настоящего исследования, который концептуализирован нами в термине «семантические пределы права», (независимо от типа правопонимания – для нас в данный момент231 не важны противоречия между ними, поскольку каждый из типов правопонимания все равно рано или поздно ориентирован на применение права в реальности повседневной жизни), заключается в том, в какой степени право может применяться в иной реальности, отличной от реальности повседневной жизни, в реальности, которую мы инструментально и обозначаем как «виртуальную реальность». Альтернативные реальности, о которых говорят П. Бергер и Т. Лукман, определяются «конечной областью значений», и потому постулируемые в настоящей работе пределы допустимо обозначить как «семантические».

Ключевое качество, встречающееся у объектов медиа- и виртуальной реальности, интерпретируемой в контексте настоящего исследования, – симуляция (она же – имитация или подражание232) как таковая, а не технологический базис.

230Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. – М.: «Медиум», 1995 – 323 с. [Электронное издание] // «Библиотека скептика». – [Сайт]. – URL: http://skepdic.ru/wpcontent/uploads/2012/11/0458680_BCA67_piter_berger_lukman_t_socialnoe_konstruirovanie_realnosti_tr.pdf (дата обращения: 21.02.2019). – С. 15.

231В конце рассуждения, отраженного в настоящем исследовании, однако, мы придем к вполне определенным выводам о том, в рамках какого типа правопонимания развивается методология, предлагаемая для решения проблемы семантических пределов права в условиях медиального поворота.

232С одной стороны, подражание, особенно в терминологии «Поэтики» Аристотеля, сопровождало человеческую культуру с самых ранних времен, но с другой стороны – только в условиях современного медиального поворота подражание становится не дискретным отражением какого-либо текста в индивидуальном сознании, а формирует постоянную (англ. “persistent”) виртуальную среду референтов.

168

Как отмечают исследователи, «…постмодерн представляет собой эпоху в развитии человечества для которой характерно нелинейное развитие, качественное увеличение неопределенности многих социальных реалий, что связано со случайностью, многовариантностью и альтернативностью развития, а также с возникновением виртуальных реальностей, в которых господствуют симулякры и симуляции (выделено мною – В.А.)».233 Для настоящего исследования мы сосредоточимся на инструментальном понимании данных феноменов в дискурсе, сформированным Ж. Бодрийяром: «Симулякр в постмодернистском смысле – это знак, не имеющий референта, оторванный от него, и, следовательно, потерявший связь с той реальностью, которую он должен был бы обозначать».234 Поэтому, например, электронные сигареты без никотина или безалкогольное пиво235 в терминологии настоящего исследования – это такое же явление виртуальной реальности в условиях медиального поворота, как и «виртуальная собственность» в многопользовательских [ролевых] онлайн-играх (эти два новых примера неслучайны

– они вполне остро вписываются в актуальные проблемы практической юриспруденции). Однако, хотя в настоящем исследовании и используются понятия «симуляции» и «симулякра» в общем в том смысле, в котором их использовал Ж. Бодрийяр в «Симуляции и симулякрах» (фр. “Simulacra et simulation”, 1981),236 на этом принципиальное пересечение методологии настоящего исследования и подхода данного классика постмодерна заканчивается. В работе не отстаивается тезис о том, что мы живем в обществе, практически сплошь состоящем из симулякров, иное означало бы деконструкцию права как такового, что лишило бы смысла

233Кравченко С.А. Социологический постмодернизм: теоретические источники, концепции, словарь терминов.

–М.: Моск. гос. инт-т междунар. отношений (ун-т) МИД России, 2010. – С. 12. Цит. по: Бронзино Л.Ю. Постмодернизм: сущностные идеи и их представители // Вестник МГИМО. – 2010. – № 3. – С. 98.

234Бронзино Л.Ю. Постмодернизм: сущностные идеи и их представители // Вестник МГИМО. – 2010. – № 3. –

С. 104.

235Аналогия может быть продолжена пытливым читателем, мы же воздержимся по этическим соображениям.

236См. напр.: Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляция / пер. с фр. А. Качалова. – М.: Издательский дом «ПОСТУМ», 2015. – 240 с.

169

юриспруденцию в целом. Напротив, предлагается изыскать, метафорически выражаясь, «якоря реальности», устанавливающие точки отсчета в праве для определения «настоящего», а не иллюзорного, которые формально можно усмотреть в представлении об опосредованной правом социальной реальности как о некоем относительно замкнутом универсуме смыслов (см. § 4 Главы 3 настоящего исследования), а содержательно – в теоретической социологии и концепции обобщенных символических посредников (см. § 6 Главы 2 и § 2 Главы 3 настоящего исследования). Представители философских наук отмечают, что сейчас, в условиях антропологической и цифровой революции «мы уже сами с трудом различаем, где продукт нашей виртуальной деятельности, а где реальные объекты»,237 при этом «у нас есть избыточность в репрезентации, мы вынуждены разбираться, какие репрезентации иллюзорны, а какие относятся к реальности».238

С учетом изложенного выше подхода, в настоящем исследовании мы осознанно отказываемся от повсеместного использования термина «виртуальное пространство» и, тем более, «киберпространство»239 и аналогичных терминов, предполагающих сочетание пространственных метафор с технологическим ландшафтом. Причина аналогична тем, по которым сейчас социологи и культурологи отказываются от классической концепции «магического круга» – для взаимодействий между людьми, а не между персонажами виртуальной среды, нет

237 «Реалистический поворот» в современной эпистемологии, философии сознания и философии науки? Материалы круглого стола / В.А. Лекторский, Б.И. Пружинин, Д.И. Дубровский, Д.В. Иванов, Г.Д. Левин, А.С. Карпенко, Е.А. Мамчур, С.В. Пирожкова, А.В. Родин, Н.М. Смирнова, Е.О. Труфанова, Е.Л. Черткова // Вопросы философии. – 2017. – № 1. – С. 16.

238Там же. С. 20.

239Данный термин популярен в исследованиях проблем информационного права. Так, А.А. Ефремов, например, ссылается на определение Д.В. Грибанова, который «определяет кибернетическое пространство как

совокупность общественных отношений, возникающих в процессе использования электронной компьютерной сети, складывающихся по поводу информации (информационных ресурсов), обрабатываемой с помощью ЭВМ и услуг информационного характера, оказываемых с их же помощью (выделение сохранено – В.А.), совокупностью

отношений, участвовать в которых можно только посредством ЭВМ и средств связи компьютерной сети». См.: Ефремов А.А. Формирование концепции информационного суверенитета государства // Право. Журнал Высшей школы экономики. – 2017. – № 1. – С. 204. В данном случае А.А. Ефремов приводит цитату по следующей статье цитируемого автора: Грибанов Д.В. К вопросу о правовой теории кибернетического пространства // Государство и право. – 2010. – № 4. – С. 60.

170

отдельного технологически обусловленного пространства. То, что изменяется – это оценка предметов правоотношений. Подробнее об этом – в Главе 2 настоящего исследования. Такой подход не исключает использование указанных терминов как инструментальных для формирования моделей регулирования ограниченного применения, однако исключает представление об информационном пространстве как о чем-либо, обладающем серьезной онтологичностью (собственно, это следует и из определения, данного Д.В. Грибановым, приведенном в сноске выше). Но подчеркнем, что у исследователей информационного пространства и у настоящей работы разный предмет. В рамках настоящей работы мы изучаем не особенности реализации государственного суверенитета в информационном обществе, а особенности толкования права в том случае, если общественные отношения какимлибо образом связаны, широко говоря, с игрой или симуляцией, которые становятся неотъемлемой частью современной культуры, но не всегда предполагают серьезность.

Тем не менее, полагаем возможным использовать более широкую категорию медиапространства. Можно сказать, что к XXI веку человечество переместилось из «обычной» реальности и «обычного» пространства, соответственно, в медиареальность и медиапространство. В таком ракурсе данные феномены уже стали предметом изучения в преимущественно неюридических исследованиях, например, в политической науке. Согласно С.В. Володенкову, «политическая реальность трансформируется при помощи средств массовой коммуникации в политическую медиареальность, в большинстве случаев существенно искажающую восприятие в общественном сознании реальных политических процессов, событий и явлений»,240 подчеркивая, что «Мишель Фуко писал о том, что современный человек существует в рамках созданного именно информацией мира, а не мира, о котором у

240 Володенков С.В. Медиатизация и виртуализация современного пространства публичной политики // Коммуникология. 2016. № 4. – С. 126.