Материал: disser_arhipov

116

§ 3.3. Уголовно- и административно-правовая защита исторической памяти

Обратимся к другим примерам. Вопрос о художественном (или, возможно, ином «виртуальном» характере информации) актуален и для областей

административного и уголовного права, связанных с защитой публичного интереса в области исторической памяти. Практике хорошо известна ст. 20.3 Кодекса об административных правонарушениях Российской Федерации (далее – «КоАП РФ»), ч. 1 которой предусматривает административную ответственность за пропаганду либо публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики, либо атрибутики или символики, сходных с нацистской атрибутикой или символикой до степени смешения, либо атрибутики или символики экстремистских организаций, либо иных атрибутики или символики, пропаганда либо публичное демонстрирование которых запрещены федеральными законами. При этом ни ст. 20.3 КоАП РФ, ни Федеральный закон от 19.05.1995 г. № 80-ФЗ «Об увековечивании Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 годов», к которому она отсылает,138 не содержит каких-либо оговорок не только о художественных произведениях, ни о научных или каких-либо иных подобных источниках. На практике это успело породить уже не одну спорную ситуацию. Полностью и искренне разделяя ценности, отраженные в преамбуле к указанному федеральному закону,139 отметим концептуальное юридическое противоречие,

138Абз. 3 ст. 6 Федерального закона от 19.05.1995 г. № 80-ФЗ «Об увековечивании Победы советского народа

вВеликой Отечественной войне 1941 – 1945 годов» запрещается пропаганда либо публичное демонстрирование атрибутики или символики организаций, сотрудничавших с группами, организациями, движениями или лицами, признанными преступными либо виновными в совершении преступлений в соответствии с приговором Международного военного трибунала для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси (Нюрнбергского трибунала) либо приговорами национальных, военных или оккупационных трибуналов, основанными на приговоре Международного военного трибунала для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси (Нюрнбергского трибунала) либо вынесенными в период Великой Отечественной войны, Второй мировой войны.

139Как гласит преамбула: «Исходя из традиций народов России хранить и беречь память о защитниках Родины, тех, кто отдал свои жизни в борьбе за ее свободу и независимость, принимая во внимание, что забота об участниках, о ветеранах и жертвах войны является историческим долгом общества и государства, учитывая народный,

117

которое возникает при буквальном или расширительном толковании термина «публичное демонстрирование» в рассматриваемом случае. Если запрещенная символика не может публично демонстрироваться, значит юридически-значимое решение о том, что относится к такой символике, а что – нет, будет выноситься на основании сведений, которые публично не доступны. В свою очередь, смысл принципа, отраженного в ч. 3 ст. 15 Конституции Российской Федерации подразумевает не только то, что законы и любые нормативные правовые акты, затрагивающие права, свободны и обязанности человека и гражданина (а в данном случае речь идет как об обязанностях, так и о конституционных правах, в том числе свободно распространять информацию, заниматься творчеством, преподаванием и получать доступ к культурным ценностям) подлежат официальному опубликованию, но и то, что диспозиция правовых норм полностью известна гражданину. Иначе не может действовать презумпция знания закона. Собственно, данное соображение служит или может послужить формально-юридическим аргументом для оговорки о научных и иных целях в отношении иных норм, ограничивающих распространение информации. Тем не менее, в рассматриваемом случае оно проигнорировано. Безусловно, можно прибегнуть к историческому толкованию и сказать, что на данный момент, когда приведенное ограничение в исторической перспективе актуально, всем «и так понятно», о какой символике идет речь, однако данный аргумент вряд ли может рассматриваться как рациональный и соответствующий природе юридической аргументации. Скорее, в данном случае следует говорить о пробеле в законе или о необходимости ограничительно толковать используемый в КоАП РФ термин «публичное распространение». В этом контексте можно вспомнить и Уголовный кодекс Российской Федерации (далее – «УК РФ»). Ч. 1 ст.

освободительный характер Великой Отечественной войны, участие в ней народов Европы и других континентов, необходимость международного сотрудничества в целях поддержания всеобщего мира и согласия, недопущения проявлений фашизма в любой форме, принимается настоящий Федеральный закон».

118

354.1 УК РФ («Реабилитация нацизма») предусматривает, в том числе уголовную ответственность за отрицание фактов, установленных приговором Международного военного трибунала для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси, одобрение преступлений, установленных указанным приговором, а равно распространение заведомо ложных сведений о деятельности

СССР в годы Второй мировой войны, совершенные публично. В принципе, каждый из элементов объективной стороны, отраженный в диспозиции данной правовой нормы может быть осмыслен в контексте проблематики настоящего исследования, но заострить внимание можно на двух наиболее релевантных аспектах юридического толкования в данном случае, связанных с терминами «отрицание фактов» и «заведомо ложные сведения». Могут ли они быть применимы, например, к художественному творчеству или к интерактивным играм, допускающим развитие событий во внутриигровом мире по сценариям «альтернативной истории»?

§ 3.4. Правовая оценка объективной стороны преступлений, совершенных с использованием имитации оружия

Кроме того, очевидно, что правовая оценка информации, в широком смысле слова, может иметь юридическое значение практически для любых иных преступлений, не обязательно связанных с ней непосредственно (в этом, кстати, отражается основополагающая роль социальной коммуникации, в том числе с точки зрения теоретической социологии). Примером могут послужить самые разные преступления. Например, п. 13 утратившего силу Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 22.03.1966 г. № 31 «О судебной практике по делам о грабеже и разбое» указано, что

119

«…если виновный угрожал заведомо негодным оружием или имитацией оружия,

например макетом пистолета, игрушечным кинжалом и т.д., не намереваясь использовать эти предметы для причинения телесных повреждений, опасных для жизни, его действия (при отсутствии отягчающих обстоятельств) следует квалифицировать как разбой, предусмотренный ч. 1 ст. 146 УК РСФСР».

П. 4 действующего на момент написания настоящей работы Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27.12.2002 г. № 29 (ред. от 16.05.2017) «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» содержит следующую формулировку:

«Если лицо угрожало заведомо для него негодным или незаряженным оружием либо предметами, имитирующими оружие (здесь и далее выделено мною – В.А.),

например, макетом пистолета, декоративным оружием, оружием-игрушкой и т.п.,

не намереваясь использовать эти предметы для причинения вреда, опасного для жизни или здоровья, его действия (при отсутствии других отягчающих обстоятельств, предусмотренных в качестве признаков преступления) с учетом конкретных обстоятельств дела следует квалифицировать как разбой, ответственность за который предусмотрена частью первой статьи 162 УК РФ, а в том случае, если потерпевший понимал, что ему угрожают негодным или незаряженным оружием либо предметам, имитирующими оружие, деяние квалифицируется как грабеж».

Независимо от уголовно-правовой оценки изменения подхода к рассматриваемым случаям отметим, что проблема в уголовном праве осознается достаточно давно, и что в последнем из процитированных актов также содержится критерий субъективного восприятия потерпевшего, перекликающийся с «теорией согласия» для интерпретации «магического круга» в компьютерных играх, предложенной Дж. Фэйрфилдом (см. § 5 Главы 2 настоящего исследования).

Кроме того, весьма характерна и оценка указанных случаев в современной доктрине уголовного права. Как отмечает Р.С. Гасанов:

«В таких случаях решающее значение для правильной квалификации имеет то, чем на самом деле (здесь и далее выделено мною – В.А.) являлся предмет (оружием или макетом), и намерения нападающего. Если квалификация угрозы заведомо для

120

нападающего негодным оружием или макетом оружия по ч. 1 ст. 162 УК РФ логична (потерпевший рассматривает его как реальное оружие), то этого нельзя сказать о случаях угрозы годным оружием, даже если лицо и не собирается его применять для причинения вреда. Если незаряженное оружие по степени опасности (способности, вернее неспособности, причинить вред) и может быть ближе к макету оружия, то заряженное оружие создает непосредственную и реальную угрозу (фактическую, а не мнимую потерпевшими) жизни и здоровью потерпевшего. Для реального причинения вреда в данном случае достаточно нажать на курок, что при определенных условиях может быть сделано даже инстинктивно».140

§ 3.5. Дискуссии в области права относительно пределов допустимого художественного творчества

Обратимся к методу аналитической философии, взяв в качестве объекта саму приведенную только что цитату. Разумеется, конкретно в данном случае вряд ли требуется особая философия для того, чтобы объяснить, что значат слова, которые автор использовал – «реальный», «фактический», «мнимый», – и достаточно философии здравого смысла. Ведь в цитате идет речь о причинении вреда жизни и здоровью, а это понятно. Отметим, однако, что если бы речь шла даже об имуществе (не говоря уже об информации), то интерпретация указанных слов в правовом контексте будет уже довольно сложной задачей – собственно, настоящее исследование и посвящено ее разрешению. Однако, что важно, природа проблемы одна и та же – что считать «серьезным» («реальным», «фактическим» и т.п.) для целей толкования и применения права, а также правотворчества. Полагаем, что

140 Гасанов Р.С. Проблемы квалификации и доказывания разбойных нападений // Уголовное право. 2015. № 1. С. 35 – 39. – Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс» (дата обращения: 10.01.2019). – Абз. 68. Отметим, что помимо грабежа и разбоя, с точки зрения уголовного права, данная проблема также актуальна для такого преступления как хулиганство. В п. 4 Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 15.11.2007 г. № 45 «О судебной практике по уголовным делам о хулиганстве и иных преступлениях, совершенных из хулиганских побуждений» указано, что «применение в ходе совершения хулиганства незаряженного, неисправного, непригодного оружия (например, учебного) либо декоративного, сувенирного оружия, оружия-игрушки и т.п. дает основание для квалификации содеянного по пункту "а" части 1 статьи 213 УК РФ» (т.е. с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия). В доктрине отмечается непоследовательность позиции Верховного Суда в данном вопросе – см. напр. Абубакиров Ф.М. Квалификация причинения вреда здоровью с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия // Российский следователь. 2016. № 13. С. 17 – 20. Однако данная «непоследовательность», собственно, и может рассматриваться в качестве лишнего подтверждения актуальности рассматриваемой проблематики.