Прослеживая эволюцию западного мышления от античности до философии постмодернизма, современный исследователь, профессор философии и истории культуры в Калифорнийском институте интегральных исследований в г. Сан-Франциско Р. Тарнас отмечает его направленность к первоистокам и изначальному синкретизму на новом витке цивилизационного развития: «…произошедший в XX веке грандиозный обвал многих структур - культурных, философских, научных, религиозных, нравственных, художественных, общественных, экономических, политических, экологических - заставляет предположить, что это тотальное разрушение необходимо предвещает некое новое рождение. И отчего сегодня в западном мышлении - практически во всех областях - столь ощутимо непрерывно растущее коллективное стремление сформулировать некое мировоззрение всеединства и сопричастности? Коллективным сознанием явно овладела мощная архетипическая динамика, и современное мышление, истомившееся в тенетах отчуждения, в подступивших уже родовых схватках силится вырваться на волю, сбросив “порождённые разумом кандалы” (выражение Блейка), дабы вернуть себе утраченную сокровенную взаимосвязь с природой и со всем Космосом» [26, c. 373].
Таким образом, на рубеже XX-XXI вв. философская мысль вступила в новую постантропологическую стадию развития. Водрузив себя на вершину эволюционной лестницы, человек ощутил и осознал всю тяжесть ответственности за своё во многом безответственное бытие-в-мире. Ценностные ориентации и идеалы, мыслимые ранее как фундаментальные и незыблемые, подверглись пересмотру и переоценке, а отчасти и остракизму.
Системный кризис, охвативший весь мир и все сферы человеческой жизнедеятельности, потряс мировоззренческие основания и приоритеты. Кризис антропологической парадигмы стал частью этого глобального системного кризиса современной цивилизации. Усиление технологически детерминированных и проникнутых технофобией эсхатологических настроений в современном обществе - ещё один показатель мировоззренческого кризиса. Эти настроения прослеживаются в философских воззрениях Т. Адорно, Г. Маркузе, Л. Мэмфорда, Ж. Эллюля и других современных мыслителей [5; 6; 17; 20].
Эти деструктивные тенденции вызвали появление «рефлексивных» идеологий, которые мыслились как универсальное средство для избавления от трагедии современного мира. Традиционализм постепенно обретает черты доктринальной системы. Утверждаются религиозно-мистическая метафизика «интегрального традиционализма», сверхвременная самотождественная «Примордиальная (Изначальная) Традиция» как уникальная и абсолютная хранительница Божественной Мудрости, Истины и Софии, «Единая Истина» как «Незамутненный Исток», принцип гармонического генологизма («единства в многообразии»), «прогрессирующая материализация» как следствие нисходящего развития, «нормальное (восточное) сознание», «интеллектуальная интуиция» Р. Генона [10]; активизм «философии жизни» с элементами эзотерических учений, «трансцендентное измерение» культуры и искусства Ю. Эволы [40; 41]; имплицитная метафизика, «ужас Времени» и «ужас истории», антиредукционистская методология «антиисторизма», «отказ от истории». «Вечное Возвращение» космического откровения в неоднократном (периодическом) творении мира, «периодическое возвращение в Священное Время Начала», «первичное Время», «онтологическая одержимость», «парадигматические образцы», «культура архетипов», всеобщая «реально существующая крипторелигиозность», а также «архаическая онтология» как особая форма философской антропологии М. Элиаде [42-44].
Они пытаются не только определить некие фундаментальные начала универсальной, приемлемой для всего человеческого рода (как проекции некоего Единого Архетипа) и человеческого жизненного цикла традиции, но и заложить основы социально-философской системы традиционализма в процессе анализа взаимоотношений двух типов мировоззрения - «архаического» («восточного», «доисторического», «традиционного»), основанного на циклическом представлении о времени, и «современного» («западного», «историцистского»), основанного на телеологических представлениях о линейном историческом развитии, что, по сути, означало противопоставление традиции и современного общества.
Это породило стремление к реконструкции мистического откровения и осознания его глубокого смысла с высоты современности, идеализации архаичных культур («возвращению к истокам»), к их возрождению (философский архаизм А. Тойнби, предвосхитивший надвигающийся системный кризис, и интегральный традиционализм Р. Генона), сохранению традиционного наследия и утверждению антирационалистической философской антропологической парадигмы для внедрения её в массовое сознание с целью последующего выхода из глобального кризиса современной техногенной цивилизации в процессе реставрации «традиционного порядка» интеллектуально-консервативной элитой правого толка [10; 27]. «Иными словами, вполне допустимо представить себе не столь отдалённую эпоху, когда человечеству ради обеспечения своего выживания придётся перестать “делать историю” дальше (в том смысле, в каком оно начало её делать со времени создания первых империй), довольствоваться повторением предписанных архетипами действий и пытаться забыть - как бессмысленное и опасное - любое спонтанное действие, рискующее иметь “исторические” последствия», - резюмирует М. Элиаде при сопоставительном анализе положений «исторического человека» и «человека архаического», подчёркивая преимущества последнего наличием у него двух основополагающих (по Н. А. Бердяеву - Г. М.) онтологических составляющих - свободы и творчества [44, c. 136-137].
В академической среде традиционалисты подвергли резкой критике, вплоть до неприятия, принцип историзма и классическую философию истории - «создание современности, дитя XVIII века, как и многое другое» [32, c. 17], разрабатывающую проблемы смысла, назначения, направленности истории, а также определяющую критерии исторического прогресса, проблемы исторического детерминизма и движущих сил истории в русле линейного прогрессизма: «Позволим себе подчеркнуть, что “историцизм” создавался и исповедовался, прежде всего, мыслителями, принадлежавшими к нациям, для которых история никогда не была непрерывным ужасом. Возможно, эти мыслители приняли бы другую точку зрения, если бы принадлежали к нациям, отмеченным “фатальностью истории”» [44, с. 136].
В исторической среде стало происходить переосмысление устоявшихся парадигмальных и методологических стереотипов. Историческое сознание прониклось трансгрессивным духом постиндустриальной эпохи. Парадигмальное знание и метаисторизм стали доминировать в осмыслении глобальных исторических процессов [11; 12; 34].
В философской среде, как ответ на всё возрастающее гнетущее давление по-шекспировски трагедийной мировой истории, воплощением которой явились мировые войны, стало формироваться метаисторическое сознание вплоть до попыток обнаружения способа преодоления историзма («отмены истории») [16]. Эта тенденция пробудила повышенный интерес к изучению истории религии и этнографии [28].
А на обыденном уровне это проявилось в резком всплеске религиозности основной массы населения и интереса к атрибутам и артефактам традиционных культур. В этой связи особый интерес представляет экскурс в проблему соотношения категорий «традиционализм» и «модернизация», а также принятие «динамического консерватизма» как методологической дефиниции.
Таким образом, системный кризис современной цивилизации ретроспективно вызвал интерес к традиционным учениям и философской рефлексии в контексте поиска цивилизационной альтернативы, что повлекло за собой появление новых онтологических доктрин. Многотысячелетний цивилизационный опыт, в том числе и опыт применения просветительских и либеральных идей и теорий, свидетельствует об отсутствии императива абсолютного прогресса в развитии общества.
традиционализм человеческий мышление социальный
Список литературы
1. Аверинцев С. С. Образ античности. СПб.: Азбука-классика, 2004. 480 с.
2. Аверинцев С. С. Образ Иисуса Христа в православной традиции // Иисус: две тысячи лет религии и культуры. М.: Интербук-бизнес, 2001. С. 110-137.
3. Аверьянов В. В. Два понимания традиции (к сопоставительному анализу интерпретаций проблемы культурного наследования в современной отечественной мысли) // Вопросы культурологи. 2009. № 3. С. 12-16.
4. Аверьянов В. В. Традиция и традиционализм в научной и общественной мысли России (60-90-е годы XX века) // Общественные науки и современность. 2000. № 1. С. 68-77.
5. Адорно Т. Проблемы философии морали / пер. с нем. М. Л. Хорькова. М.: Республика, 2000. 239 с.
6. Адорно Т. Эстетическая теория / пер. с нем. А. В. Дранова. М.: Республика, 2001. 527 с.
7. Багдасарян В. Э. Традиционализм и модернизм: проблема синергийного моделирования // Модернизм и традиционализм: проблема ценностного и политического баланса России: материалы научного семинара. М.: Научный эксперт, 2008. Вып. 5 (14). С. 8-150.
8. Бёрк Э. Правление, политика и общество: сборник / пер. с англ., сост., вступ. ст. и коммент. Л. Полякова. М.: КАНОН-пресс-Ц; Кучково поле, 2001. 480 с.
9. Брок Эрве де. Французская революция в показаниях современников и мемуаров / пер. под ред. Ф. И. Булгакова. СПб.: Тип. бр. Пантелеевых, 1892. 616 с.
10. Генон Р. Очерки о традиции и метафизике / пер. с фр. В. Ю. Быстрова. СПб.: Азбука, 2000. 320 с.
11. Гроф С., Ласло Э., Рассел П. Революция сознания: трансатлантический диалог / пер. с англ. М. Драчинского. М.: АСТ, 2004. 248+8 с.
12. Диалог со временем: историки в меняющемся мире / отв. ред. Л. П. Репина; Ин-т Всеобщей истории РАН. М.: ИВИ, 1996. 239 с.
13. Жорес Жан. Политические и социальные идеи Европы и революция / пер. с фр. В. И. Исаева, И. Ю. Блоха. СПб.: Народная польза, 1907. 494 с.
14. Жукова О. А. Исторический образ России: традиция и традиционализм Гуманитарные и социальноэкономические науки. 2007. № 4. С. 56-61.
15. Литвинова А. Н., Литвинов Н. Д. Первая кровь России: зарождение революционно-террористического движения в Российской империи: 1861-1879 гг.: монография / Общенац. центр «Антитеррор». Воронеж, 2006. 288 с.
16. Макаров А. И. Традиция против истории в философии современного европейского традиционализма // Диалог со временем: альманах интеллектуальной истории. М., 2001. Вып. 6. С. 275-283.
17. Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек. Исследование идеологии развитого индустриального общества пер. с англ. послесл., примеч. А. А. Юдина; сост., предисл. В. Ю. Кузнецова М:АСТ, 2003. 526+2 с.
18. Местр Ж.-М. де. Рассуждения о Франции / пер. с фр. и сост. Г. А. Абрамов, Т. В. Шмачкова. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1997. 216 с.
19. Новалис. Гимны к ночи / пер. с нем. В. Микушевича. М.: Энигма, 1996. 192 с.
20. Новая технократическая волна на Западе: сб. ст. / АН СССР, Ин-т философии; Науч. совет при Президенте АН СССР по филос. и социал. пробл. науки и техники; сост. и вступ. ст. П. С. Гуревича. М.: Прогресс, 1986. 450+1 с.
21. Полонская И. Н. Традиция: от сакральных оснований к современности. Ростов-на-Дону: Изд-во РГУ, 2006. 272 с.
22. Синергетическая парадигма: человек и общество в условиях нестабильности / сост. и отв. ред. О. Н. Астафьева. М.: Прогресс-Традиция, 2003. 584 с.
23. Сол Д. Р. Ублюдки Вольтера: диктатура разума на Западе / пер. с англ. А. Н. Сайдашева. М.: АСТ; Астрель, 2007. 895+1 с.
24. Сугрей Л. А. Традиционализм в контексте социально-философского анализа: дисс. … д. филос. н. Ставрополь, 2003. 397 с.
25. Суркова Л. В. Технократизм: социокультурный феномен. М.: Книжная палата, 1992. 159 с.
26. Тарнас Р. История западного мышления / пер. с англ. Т. А. Азаркович. М.: КРОН-ПРЕСС, 1995. 448 с.
27. Тойнби А. Д. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад / пер. с англ. М. - Владимир: АСТ; Астрель; ВТК, 2011. 318+2 с.
28. Традиции в современном обществе: исследование этнокультурных процессов / отв. ред. Л. М. Дробижева, М. С. Кашуба. М.: Наука, 1990. 248 с.
29. Традиции и инновации в современной России: социологический анализ взаимодействия и динамики / под ред. А. Б. Гофмана. М.: РОССПЭН, 2008. 534 с.
30. Традиция в истории культуры: сб. статей / отв. ред. В. А. Карпушин. М.: Наука, 1978. 280 с.
31. Традиция и русская цивилизация / Д. Володихин, С. Алексеев, К. Бенедиктов, Н. Иртенина. М.: Астрель; АСТ; Транзиткнига, 2006. 282+6 с.
32. Трёльч Э. Историзм и его проблемы: логическая проблема философии истории / пер. с нем. М.: Юрист, 1994. 719 с.
33. Уткин А. И. Подъём и падение Запада. М.: АСТ; АСТ МОСКВА, 2008. 761+7 с.
34. Фернандес-Арместо Ф. Цивилизация / пер. с англ. Д. Арсеньева, О. Колесникова. М.: АСТ; АСТ МОСКВА, 2009. 764+4 с.
35. Формирование концепции общественного прогресса в эпоху ранних буржуазных революций // Философия эпохи ранних буржуазных революций / рук. авт. коллектива Т. И. Ойзерман. М.: Наука, 1983. С. 257-290.
36. Четверикова О. Н. Измена в Ватикане, или Заговор Пап против христианства. М.: Эксмо, 2011. 240 с.
37. Шатобриан Ф.-Р. де. Замогильные записки / пер. с фр. О. Э. Гринберг и В. А. Мильчиной; вступ. ст. и примеч. В. А. Мильчиной. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1995. 736 с.
38. Шилз Эдуард. Общество и общества: макросоциологический подход // Американская социология: перспективы, проблемы, методы. М.: Прогресс, 1972. С. 341-359.
39. Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика: в 2-х т. / вступ. ст., пер. с нем. Ю. Н. Попова; примеч. А. В. Михайлова и Ю. Н. Попова. М.: Искусство, 1983. Т. 1. 479 с.
40. Эвола Ю. Люди и руины: критика фашизма: взгляд справа / пер. с исп. В. В. Ванюшкиной. М.: АСТ; АСТ МОСКВА; ХРАНИТЕЛЬ, 2007. 445+3 с.
41. Эвола Ю. Оседлать тигра / пер. с итал. В. В. Ванюшкиной. СПб.: Владимир Даль, 2005. 512 с.
42. Элиаде М. Аспекты мифа / пер. с фр. М.: Академический проект, 2000. 224 с.
43. Элиаде М. Избранные сочинения: Миф о вечном возвращении. Образы и символы. Священное и мирское / пер. с фр.; науч. ред. В. П. Калыгин, И. И. Шептунова. М.: Ладомир, 2000. 414 с.
44. Элиаде М. Космос и история: избранные работы / пер. с фр. и англ.; общ. ред. И. Р. Григулевича, М. Л. Гаспарова.
45. М.: Прогресс, 1987. 312 с.
46. Эстетика раннего французского романтизма / пер. с фр. О. Э. Гринберг и В. А. Мильчиной; сост., вступ. ст. и коммент. В. А. Мильчиной. М.: Искусство, 1982. 480 с.