Апология традиции: ретроспекция и актуализация
Медведева Галина Анатольевна, к.и.н.
Липецкий эколого-гуманитарный институт
В статье рассматривается феномен традиционализма в истории человеческого мышления и практики.
Обосновывается его актуализация в условиях системного кризиса современной цивилизации на новом витке развития с учётом реалий и тенденций постиндустриализма. Ретроспективно показана несостоятельность и деструктивность попыток решения назревших социальных проблем крайне радикальными методами без учёта социальных издержек и негативных побочных результатов. Исторический опыт реализации радикальных доктрин указывает на катастрофичность применения их на практике в современных условиях.
Ключевые слова и фразы: традиция; традиционализм; прогресс; линейный прогрессизм; рационализм; антропоцентризм; кризис; технократизм; историцизм; парадигма; метаисторизм.
Традиционализм как социокультурная парадигма в современном гуманитарном знании подразумевает не только идеологию традиционных обществ, но и социально-философскую доктрину, содержащую реакционные идеи с точки зрения теории прогресса. По мнению либеральных и марксистских школ, традиционное (доиндустриальное, аграрное) общество - исторически первая форма цивилизованного бытия, пришедшая на смену родовому (догосударственному) строю [30].
Термин «традиция» определяется отечественным философом А. Г. Спиркиным как «социальная по своему механизму форма передачи человеческого опыта», которая «в общефилософском смысле этого слова представляет собой определённый тип отношения между последовательными стадиями развивающегося объекта, в том числе и культуры, когда “старое” переходит в новое и продуктивно “работает” в нём. Если эта продуктивная традиция способна преобразовываться в контексте общественно нового, способствуя его развитию, она приобретает устойчивость. Традиция, которая мешает развитию общества, постепенно изживает себя. Но в силу тех или иных субъективных условий продолжает своё бытие, путаясь лишь под “ногами” исторического прогресса» [Там же, c. 8]. Но вместе с тем отечественной философской мысли не свойственны крайности редукционизма и ригоризма: «…есть вечные ценности, пронизывающие века и даже тысячелетия и непрестанно влияющие на развитие мировой культуры. История, как правило, действует по принципу: что вечно, то всегда современно!» [Там же, c. 9].
Прогресс же в понимании либералов и марксистов мыслится как итог восходящего эволюционного развития. Линейный прогрессизм, противопоставленный цикличности, в принципе отрицает наличие высокоразвитых обществ в прошлом: «В теории прогресса главное - это представление о развитии общества от настоящего к будущему, ибо признание прогресса в прошлом может быть связано с консервативной или даже реакционной позицией в настоящем, с отрицанием восходящего развития в будущем, как, например, в теории исторического круговорота, распространённой в античности, в эпоху Возрождения и в наше время - среди буржуазных философов» [35, c. 257].
Как показывает исторический опыт, доиндустриальное общество в ходе развития техногенной цивилизации неизбежно трансформируется в непрерывно изменяющееся индустриальное общество, которое, в свою очередь, также трансформируется в свои постиндустриальные модификации. Вместе с тем единой теории традиционного общества пока не существует, примером чему являются культурные и экономические феномены Восточной Европы и Дальневосточной Азии, выросшие на императивах традиционных обществ. Тем не менее эмпирические наблюдения социологов позволяют выделить сущностные характеристики социума этого типа. В целом традиционное общество воспринимается на современном этапе как антипод обществу индустриальному, развивающемуся.
Так, характерным для экономики традиционного общества является господство натурального хозяйства, а слабо развитые товарные отношения удовлетворяют в основном потребности местного рынка. Сельское хозяйство и ремесленное производство - основные виды деятельности. Преобладают экстенсивные технологии, основанные на мускульном приводе. Общинная замкнутость задаёт коллективные формы жизни и труда (община, товарищество, артель, кооператив, колхоз), что тормозит формирование внутреннего рынка и развитие товарно-денежных отношений. В общинном укладе преобладает внеэкономическое стимулирование труда. Наблюдается обособленность экономических интересов каждого социального слоя, занимающего свою традиционную социальную нишу.
В социальной сфере значительно преобладает сельское население над городским, а города выполняют лишь военно-административную функцию, в противовес купечеству и ремеслу, несущим вспомогательные, обслуживающие функции. Жёсткая иерархическая стратификация определяет устойчивость социальных структур и институтов. Социальные диады противоположных сословий задают чётко выверенную социальную вертикаль, неизменность культурных норм корпоративной морали и форм социального поведения, а также правовые ограничения, препятствующие вертикальной социальной мобильности.
Изолированная и относительно замкнутая община - основная форма социальных отношений и жизнедеятельности подавляющего большинства населения. Это предопределяет консервативность общественной психологии, преобладание патриархального коллективистского мышления, слабую развитость личностного начала и отсутствие трансгрессивного духа, что, в свою очередь, предполагает отсутствие стремления к обретению личностной автономии. Интересы личности подчинены коллективу. Положение личности в обществе зависит от её социального статуса. Социальные роли строго распределены.
В целом социальная структура обществ традиционного типа почти неизменна и закрыта. И, как следствие, социальная мобильность практически отсутствует, а границы между социальными общностями (кастами и сословиями) довольно устойчивы и труднопреодолимы.
В политической жизни традиционного общества патриархальное мироощущение и миропонимание соответствует монархическому типу властвования. Политический лидер воспринимается подавляющим большинством как данность. Государство пронизывает все структуры общества и вмешивается во все сферы его деятельности. Институты государственной власти опираются в основном на механизмы внеэкономического принуждения, эксплуатируют утвердившийся общинный менталитет. Авторитет религии они используют для укрепления политического господства властвующей элиты и реализации единых политических стратегий. Культурные, общественные и идеологические горизонтальные связи не развиты. Власть определяет закон, т.к. она выше закона и потому не требует своего законодательного обоснования. Закон подчинён власти.
В духовной жизни в традиционных культурах отсутствует понятие свободы как самоценности. Поведение человека, подвергаясь строгому социальному контролю, определяется традициями и обычаями. Человек в традиционном обществе должен семье, общине, стране, государству, что в корне отрицает ценимую западной цивилизацией свободу самодостаточной и самоопределяющейся личности. Теоцентристское сознание и циклическое восприятие времени не порождает внутри такого общества идею прогресса и вызывает настороженно-негативное отношение к большей части социальных инноваций, воспринимаемых как чуждые, навязанные извне. В парадигме такого восприятия мира в нём есть области, сокрытые для человеческого разумения и принципиально не познаваемые, а также проблемы, не поддающиеся решению в ходе технологического и культурного прогресса.
Сознание традиционалиста ориентировано на абсолютные ценности и вечность в восприятии времени.
Апология традиции на основе анализа феномена традиционализма, изучение связи традиции и цивилизации, противостояния традиции современной маскультуре предпринимаются отечественными исследователями (Д. Благой, Д. Володихин, С. Алексеев, К. Бенедиктов, Н. Иртенина, Н. Борисов и др.) в основном на классических произведениях консервативных мыслителей (К. Н. Леонтьев, Л. А. Тихомиров, К. П. Победоносцев и др.) [3; 4; 7; 14; 21; 24; 31]. «Вкус умной старины» А. С. Пушкина указывает на наличие качественного многообразия дошедших до нас традиций. Отечественный исследователь Д. Д. Благой в этой связи отмечает: «Традиции, а соответственно их культурное значение, бывают разные и всякие. Но - плод многих и многих тысячелетий развития человеческой мысли, накопления знаний, опыта миллионами, если не миллиардами, разбросанных по всем земным континентам людских поколений - умные традиции (а лишь их в данном случае я имею в виду), передаваемые из одного века в другой, от предков к потомкам, становятся необходимым условием последующего прогрессивного развития… Тем самым проблема традиции не может рассматриваться вне словно бы ей противостоящей, а на самом деле, в порядке последующего плодотворного синтеза, с нею теснейшей преемственной связью связанной проблемы новаторства. Диалектически то и другое - проблемы-близнецы.
Без наследия тысячелетий - наличия накапливаемых умных традиций, вошедших в сокровищницу прогрессивных достояний человеческой культуры, было бы невозможным никакое дальнейшее движение вперёд. Каждому поколению пришлось бы начинать всё сначала» [30, c. 29-30].
Традиционализм как социально-философская доктрина подразделяется на «дорефлективный», «примитивный» и «рефлективный», «идеологический» (С. С. Аверинцев, Э. Шилз, С. Уилсон) [1; 2; 38]. «Дорефлективный традиционализм» присущ архаическим обществам, где существует циклическое восприятие времени, гарантирующее повторение изначального порядка вещей. Изустная передача традиций в семье и общине обеспечивает её непрерывность. Изменения в жизненном укладе либо отсутствуют, либо настолько незначительны, что не вызывают рефлективной реакции по их обнаружению и осмыслению. «Рефлективный традиционализм», появившись в Средневековье, особенно ярко проявил себя в эпоху Просвещения как защитная реакция идеологов консерватизма на новые веяния свободомыслия. Так, французский философ и историк, социалист Жан Жорес, отмечая влияние Великой французской революции на формирование социально-политической мысли в Европе, отмечал: «Не указать на многочисленные отблески и разветвления идей французской революции - это значило бы изменить ей и самым недостойным образом сузить её значение. Но сколько консервативных и реакционных сил противилось в Англии и Германии революционной деятельности! Как сильно возбудили против себя истинную национальную гордость и глубокое недоверие народов ошибки и дерзость революции! <…> В конце 1792 г. весь старый мир глухо мобилизовал против революции все свои силы сопротивления. Он был поколеблен революцией, но он боролся, стараясь силой задушить те удивительные чувства и стремления, которые она в нём пробудила» [13, c. 493-494].
Европейское Просвещение привнесло в культуру Нового времени принципиально новые концепты: «субъективный разум», «прогресс», «общественный договор», «неотчуждаемые от рождения права и свободы», «светлое будущее» и др. На европейском Западе субъективный, человеческий разум стал восприниматься как высшая ценность и критерий, заняв место Абсолюта. Во времена античности и Средневековья объективный разум (Logos) как атрибут Космоса имел сверхличный характер, не отождествлялся с человеческим мнением и не был опосредован чувственным восприятием.
Утверждение европейского антропоцентризма формировало благоприятную почву для критики средневековых религиозных догматов, в связи с чем возрастал авторитет науки, что свидетельствовало о распаде установленного порядка и вызывало чувство тревоги у церковных ортодоксов и простых обывателей. Новоевропейский рационализм Ф. Бэкона и Р. Декарта утверждал и усиливал значение рационального мышления и практики. Но наиболее зримо эту тенденцию проявил Ф. Вольтер. «Возможно, Вольтер и его друзья считали, что разум нельзя использовать так неразборчиво, как это делалось ранее как порядочными, так и беспринципными людьми. Было необходимо овладеть разумом, чтоб использовать знания для торжества морали и здравого смысла. Именно так философы преподносили свой крестовый поход.
Конечно, ни мораль, ни здравый смысл не были чем-то новым. Они были интегрированы в средневековую концепцию, затем были взяты на вооружение новыми мыслителями и включены в концепцию божественной природы монархической власти. И они снова были утрачены разваливающимися структурами стареющей системы и вновь обретены другой группой мыслителей, которые провозгласили верховенство разума в качестве нового способа решения проблем человечества», - отмечает известный канадский учёный и писатель Д. Р. Сол, анализируя кризис, поразивший западную цивилизацию в последние десятилетия XX в.
«Рефлективная» реакция на новые веяния эпохи последовала от Я. Бёме, Э. Бёрка, Л. Бональда, У. Вордсворта, С. Колриджа, Ф. Ламенне, Ж. де Местра, Новалиса (Ф. фон Харденберг), Ф. Савиньи, А. Тильгера, Ф. Шатобриана, А. Арнима, К. Брентано, И. Эйхендорфа и других консервативно настроенных мыслителей, которые обвиняли просветителей в расшатывании основ общественного порядка, подрыве традиционных отношений между всеми социальными слоями и дестабилизации общества в целом [8; 18; 19; 37; 39]. Построение «царства Разума на земле» закончилось «кровавой мясорубкой» революции.
Историк Французской революции, роялист и католик виконт Э. де Брок даёт ей общую оценку: «Ужасная трагедия, страшная и прискорбная драма, перед которой цепенеет ум даже по прошествии целого столетия после кровавых катастроф, последние свидетели которых давно исчезли». И, наряду с оценочным суждением, де Брок провозглашает: «Да не пройдёт даром эта масса бедствий, пусть воспоминание о них предупредит их возвращение!» [9, c. 7].
Романтизм, наряду с критическим реализмом, возник как попытка критического осмысления происходящего. В основе мировоззрения романтиков лежит неприятие приоритетов и императивов буржуазного мира. Их страдающие герои оплакивают потерянный гармоничный и уютный мир патриархальных отношений, устоявшихся традиций. Антиклерикальность просветителей вызывала у романтиков «праведный гнев», за которым последовало обращение к попранной религии, к традиционной христианской морали. В целом литература романтизма отражала недовольство итогами революции. «Мир расколот», - писал Г. Гейне, называя чёткую границу социально-политической истории «великой мировой трещиной».
Многие романтики были не только писателями, но и публицистами, политическими деятелями, живыми свидетелями и современниками эпохальных исторических перемен, приобретая опыт ожесточённой и открытой социально-политической борьбы. Весь жизненный уклад менялся на их глазах. И было очень сложно сразу разобраться в сути этих перемен. Прямолинейная рассудочность и ригоризм просветителей не принимались романтиками как средства познания меняющегося мира. Новая действительность предстала перед ними полной неразрешимых противоречий. С утверждением буржуазного строя власть родовой аристократии сменилась властью аристократии денежной. Утвердился культ «золотого тельца». Собственники и предприниматели почувствовали себя хозяевами жизни. Произошло отчуждение труженика от результатов его труда.