Вызывает восхищение караульный из Томска Иван Семенович Федоров, который, кажется, вовсе не замечал своего возраста, и вплоть до 75 лет служил сторожем в частной конторе, и только в феврале 1909 г. после того, как, защищая склад своего хозяина, пострадал в перестрелке во время ограбления, решил уйти на покой [15, c. 81 об.].
В этой же связи интересно проанализировать прошение томского мещанина Савелия Дмитриевича Перевозчикова, в котором он больше не просит, а просто рассказывает о своей жизни в пожилом возрасте: «Я имею от роду 72 года и совершенно одинок. 2 года тому назад я потерял способность к труду вследствие... старости. До того времени я зарабатывал себе пропитание своим собственным трудом, занимался сапожным ремеслом. В настоящее же время, когда я потерял способность к труду, я, будучи совершенно одинок, не имею никаких средств на свое содержание и даже сейчас не имею определенной квартиры» [14, с. 137-138]. Что можно узнать из этих строк: Савелий Дмитриевич продолжал трудиться до 70 лет, что само по себе в условиях низкой продолжительности жизни является значительным достижением, занимался вполне достойным и популярным в то время ремеслом, и средств на жизнь, пропитание и проживание ему вполне хватало. И только после того, как он потерял способность трудиться «вследствие старости» (что именно это означает, сказать трудно, возможно связано с какой-то характерной для старческого возраста болезнью), у него появляются проблемы с самообеспечением. К сожалению, Перевозчиков, как и многие другие старики того времени, видел для себя единственный выход из трудной ситуации - переселиться в богадельню на полный пансион. Однако совершенно очевидно, что сами возрастные границы здесь не при чем, значение в большей степени имел не биологический, а трудовой (социальный) возраст.
Что же касается здоровья, то это действительно та сторона повседневности пожилого человека, которая во все времена является для него наиболее актуальной. Если обратиться к тому, как сами старики оценивали свое здоровье, то жалобы на здоровье можно разделить на несколько групп.
Самыми «популярными» были общий «упадок сил» или «слабость здоровья», «полный упадок сил». Затем следовал паралич, выражавшийся в таких формулировках пожилых людей как: «невладение рук и других членов», «вследствие удара паралича правой руки, правой ноги и половины головы, которыми в настоящее время... не могу совершенно владеть», «поражен тяжким параличным состоянием, невладением правой руки и ноги, вместе с лишением языка», «страдаю параличом всей левой половины тела»
[6, с. 12-12 об.; 7, с. 2 об., 26-26 об.; 13, с. 89; 14, с. 20, 42].
Затем следуют проблемы потери зрения и слуха, что вполне естественно для пожилого возраста. При этом сами старики отзывались о своих недугах как в общеупотребительных выражениях («потерял зрение», «долго страдал я болью головы и глаз... окончательно лишился зрения, сопряженного со старостью лет и глухотой», «[страдаю] глухотой на оба уха», «я больная и плохо слышу»), так и прибегали к медицинской терминологии, скорее всего услышанной от врача («слепота на правый глаз, катаракта на левом») [9, с. 697 об.-698; 12; 14, с. 40, 45, 84-84 об.].
Куда реже встречались жалобы на эпилепсию («страдая припадками падучей болезни»), ревматизм («ногами очень слаб - не могу более 20 саженей пройти», другие не слишком распространенные заболевания («тяжко страдаю хроническим бронхитом (одышка)» [9, с. 142 об., 173-173 об.; 14, с. 149; 15, с. 75-76].
Можно предположить, что сами пожилые люди в XIX в. были мало сведущи в этой области, и поскольку все обращения от их имени из-за повальной неграмотности подписывали образованные люди, то описание физических недугов стариков во многом скорректировано этими писавшими. Однако анализ прошений и заявлений, в которых повествование идет от имени постороннего лица, знавшего старого человека и пытающегося описать состояние здоровья немощного, свидетельствует о том, что в этом случае автор говорил о заболевании своего старшего товарища своими словами, зачастую обходясь формулировками, не указывающими прямо на суть недуга: «по случаю болезненного... состояния...», «одержимый неизлечимой болезнью», «большинство коих - хронически больные» [5; 9, с. 824 об.; 10; 15, с. 65] и т.п. Совершенно очевидно, что только сам пожилой человек мог толком охарактеризовать свое физическое состояние.
Важно отметить еще и такое обстоятельство, что пожилые люди второй половины XIX в. относились к постигшему их недугу со смирением, объясняя свое болезненное состояние волей провидения, на судьбу не роптали и воспринимали болезнь как данность, как неотъемлемую часть старости. В качестве примеров можно привести высказывания: «Богу было угодно наказать меня параличом» или «Его Святая Воля - я окончательно лишился зрения» [13, с. 89; 14, с. 84-84 об.].
Безусловно, болезнь играла самую серьезную роль в судьбе (прежде всего, в трудовой судьбе) людей. В условиях, когда у пожилого человека не было права на пожизненное призрение в соответствии с возрастом, самым страшным для него представлялось заболевание, из-за которого он не сможет трудиться пусть даже в 70-80 лет. В этом случае человек в возрасте сразу выпадал из числа активного трудового населения, автоматически попадал в разряд «доживающих». Для него это была настоящая жизненная катастрофа, поскольку за неимением сил он не имел работы, у него не было средств к существованию. И если многие пожилые люди до поры до времени справлялись со своими делами, пока им позволяло здоровье, зарабатывали «на пропитание», оплачивали жилье, вступали в социальные связи, то как только здоровье начинало подводить, они «сдавали» и видели для себя неприемлемый, но единственно возможный выход - подать прошение о помещении в богадельню, потому что, по меткому выражению одного из стариков того времени, больше он «кроме нездоровья и дряхлости, ничего не имеет...». старость пожилой сибирь восприятие
Материальное и имущественное положение пожилых людей в Сибири во второй половине XIX в., по их собственному мнению, было крайне неудовлетворительным. Пенсии и пособия расценивались как недостаточные и не позволяющие прожить. Отставной матрос Афанасий Тимофеевич Козьмин из Красноярска заявлял, что «...получаемого же 3-рублевого пособия при дороговизне припасов и квартиры недостаточно». На нехватку средств в условиях высокой инфляции сетует отошедшая от дел повивальная бабка из Барнаула Розалия Игнатьевна Козицкая: «...нельзя ли мне прибавить пенсию, так как все вздорожало, а я получаю пенсию 12 руб. и 23 коп., то мне приходится терпеть и голод, и холод... и нет у меня... средств к жизни, как только одна пенсия...». Ей вторит томич Михаил Петрович Виноградов: «...Получаемое мной пособие в количестве 1 руб. 50 коп. так мало, что его только хватает лишь на уплату за квартиру». Елизавета Лаврентьевна Корнилова тоже жаловалась на низкую пенсию: средств не имею, окромя 33 руб. в год пенсии» и дальше пишет «все что можно - продала...» [1, с. 16; 10; 13, с. 55].
То, что пожилые люди пытались найти собственные способы выжить в трудных условиях, не вызывает сомнения. Одни жили вместе с родственниками, стараясь вносить небольшую лепту в скромный семейный бюджет. Другие, не будучи платежеспособными, переезжали со съемных квартир в ночлежные дома [7, с. 32; 14, с. 81]. Но чаще всего вспомогательным средством становились собственные сбережения, что говорило об определенной расчетливости пожилых людей, прекрасно осознающих, что рассчитывать в старости им придется только на себя. Но достаточно ли было этих сбережений?
На этот вопрос лучше всего ответит крестьянин из томской губернии Василий Григорьевич Леонтьев, который в своем прошении городскому голове о помещении его в богадельню братьев Королевых писал: «…я прожил все мое небольшое трудовое сбережение и теперь остался нищим калекой при 59-летнем возрасте, не будучи в силах даже собирать на пропитание милостыню» [13, с. 55]. Еще не достигнув «положенного» по Далю возраста, Василий Григорьевич копил на старость, делал сбережения, но либо из-за низкого жалования не мог позволить себе откладывать слишком много, либо же уровень жизни в Томской губернии не позволял долго прожить на них.
Немаловажно отметить и то обстоятельство, что старик-крестьянин видел для себя только два выхода из сложившейся ситуации: либо просить милостыню, либо (по уже проторенному другими пути) отправиться доживать свой век в богадельню. В этом нет ничего удивительного: любое общество транслирует то или иное отношение к старости из поколения в поколение, подобное отношение становится социальной нормой. И точно так же, как на ранних стадиях развития человечества нормой был старческий инфантицид, точно так, как сегодня нормой является пенсионное обеспечение пожилых людей, в эпоху модернизации второй половины XIX - начала XX вв. помещение пожилого человека в богадельню становилось естественным для него жизненным финалом. Старики были психологически готовы к тому, что их отправят в богадельню, потому что в противном случае оставалось только идти на паперть.
Кстати, о нищенстве. Совершенно очевидно, что и такой вариант для большинства пожилых и престарелых не выглядел как что-то недостойное или позорное. В найденных архивных материалах, за исключением красноярского мещанина Семена Петрова, который хоть и был «лишен возможности приобретать себе насущный кусок хлеба», но «собирать милостыню ради Христа считаю для себя стыдом» [7, с. 26-26 об.], все остальные пожилые люди, оказавшиеся перед выбором, можно ли добывать себе на существование «стоя с протянутой рукой», отвечали на этот вопрос утвердительно.
Солдатская жена из Томска Маремьяна Албанцева даже «при старости лет ее и слабом здоровье» дневное пропитание «снискивает себе через посредство добродетелей милостыни» - попросту говоря, попрошайничала, как и уже упоминавшийся И. Э. Зорич без всякого стеснения говорил о том, что живет «ныне... за сбором подаяния для дневного питания себя». А его земляк Николай Владимирович Айдинбер только потому просил поместить его в богадельню, что «...кормиться и платить за квартиру именем Христа, т.е. милостыней, в настоящее время... я положительно не имею возможности... в зимние периоды...» [11; 14, с. 112, 160].
Впрочем, нужно сказать, что попрошайничество становилось безвыходным образом жизни для всех, кто не получал пенсий или пособий или не был устроен в богадельню, или кому было отказано в помещении туда вплоть до 20-х гг. XX в.
Повседневность пожилого человека второй половины XIX в. в основном была замкнута на то самое «доживание», о котором уже упоминалось выше. Старики пореформенной эпохи не замечали возраста, трудились, пока это было возможно, и только когда возникали проблемы со здоровьем, задумывались о том, чем будет для них старость. Лучше всего ожидания от немощной старости переданы в обращении протоирея В. Павлова к Енисейскому губернатору, описывающего жизнь одного из своих знакомых: «...не [просит] сей старец вещественного пособия деньгами или вещами, а нуждается в тихом и спокойном приюте» [7, с. 30].
Под «тихим и спокойным приютом» понималась, конечно же, богадельня, и поэтому для старика той эпохи важно было знать о наличии мест в богадельнях, потому что если их не было, оставалось только надеяться, что место появится (читай - ждать или даже надеяться, что кто-нибудь в богадельне отдаст Богу душу, освободив тем самым место). К слову, когда в богадельнях не было свободных мест, просящего могли зачислить «кандидатом». Можно только представить себе, о чем были ежедневные думы кандидата, который мог стать призреваемым только после смерти другого человека.
Вот интересное прошение, характеризующее искавших призрения. Они были прекрасно осведомлены о том, что происходит в богадельне. 19 сентября 1910 г. после длительной болезни умер 82-летний Петр Иванович Рябов, и уже 20 сентября крестьянин Яков Павлович Опарин просит «...поместить меня на призрение в Томскую богадельню имени бр. Королёвых, в которой, как я узнал, за смертью призреваемого Рябова есть свободное место». Остается только догадываться, откуда Опарин узнал об «открывшейся» вакансии - возможно, у него были «свои люди» в богадельне.
А каково было душевное состояние тех, кто доживал свой век в богадельне, если пожилой человек знал, что кто-то вне богоугодного заведения в какой-то степени живет «надеждой» на его скорую смерть [15, с. 97].
В городской среде постоянно ходили слухи о том, что в богадельнях не было мест, и в г. Томске даже произошел такой курьезный случай. Крестьянка с. Кирилловского Богородской волости Наталья Никитична Костогрызова узнав, что в богадельне Томского благотворительного общества не хватает мест, восприняла сообщение так, что не хватает коек для призреваемых, и в своем прошении председателю общества сделала особую пометку: «...кровать, а также постель имею свою» [Там же, с. 34].
Неудивительно, что в обстановке, когда шла такая борьба за место в богадельне, само заведение казалось пожилым людям чуть ли не райским уголком: «Почтительнейше прошу распорядиться о помещении меня в богадельню... По крайней мере, я буду сыт, иметь приют с баней, необходимой при старости лет» [14, с. 45]. О том, что им придется довольствоваться бульоном от варки гороха и пустым чаем, баней один раз в месяц с маленьким кусочком мыла, они даже не подозревали. Поэтому нет ничего удивительного, что те, кто так долго мечтал о помещении в богадельню, потом старались всеми правдами и неправдами вырваться оттуда «на волю», возвращались к бродяжничеству и сбору милостыни: «Призреваемый 2-й палаты Дмитрий Ячменев самовольно отлучился из богадельни... и через несколько дней был найден у Собора в числе нищих, просящих милостыню, который на предложение смотрителя вернуться в богадельню отказался исполнить это предложение и заявил смотрителю, что он от призрения отказывается окончательно и просит исключить его из богадельни».
А потом, понимая всю безысходность своего положения, старики обращались к алкоголю как последнему средству решения своих проблем: «...Есев пьянствовал, нередко в пьяном виде валялся на улицах и был арестован для вытрезвления в Городской Милиции. А, освободившись оттуда, пьянствовал еще несколько дней...» [1, с. 100].