Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 2 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 446

ду представителями различных корпораций (ВПК, АПК, ТЭК и др.). Партийное руководство следило за тем, чтобы их притязания не угрожали интересам системы в целом. Практически единственным способом защиты специфических интересов было верхушечное лоббирование, результат которого часто зависел от случайных факторов. При этом с отраслевыми корпорациями были связаны интересы не только руководящих лиц, но и миллионов людей, которым исход борьбы в верхах в пользу того или иного комплекса приносил известные выгоды.

Внешнеэкономическая политика СССР проводилась в соответствии с общей концепцией, согласно которой стабильность системы находилась на первом месте, а конкретные экономические интересы — на втором. На протяжении почти всего советского периода проявлялись сильные автаркические тенденции: строй тем прочнее, чем меньше он нуждается во внешних связях. Поэтому надежнее делать все самим. Внешнеэкономические связи часто устанавливались для расширения политического влияния за рубежом (укрепить отношения с одними, создать рычаги давления на других, усилить военную мощь третьих государств). Поэтому, с экономической точки зрения они зачастую были невыгодными, или же избирался не самый оптимальный вариант. Если же принятие решений диктовалось экономическими соображениями, национально-государственные интересы понимались в меркантилистском духе — обеспечить для себя максимально выгодные условия торговли, продать дороже, купить дешевле, добиться активного торгового баланса. Несовместимость экономических систем у нас и развитых стран Запада ограничивала торговлю. Интернационализация производства в мирохозяйственном масштабе отвергалась принципиально. Это не позволяло использовать все преимущества международного разделения труда. В целом, советское государство действовало на мировом рынке как единая компания, озабоченная не столько максимизацией прибыли, сколько сохранением устойчивости.

Повышение эффективности внешней торговли создавало определенные возможности повышения жизненного уровня населения — в тех пределах, в каких это считало целесообразным руководство. Таким образом, интересы государства и населения совпадали, но в ограниченной степени. При выработке внешнеэкономической политики руководство было свободно от необходимости считаться с конкретными интересами людей. В результате оно имело широкий простор для субъективных действий. Как и вся экономическая политика, эта сфера была предметом борьбы корпораций, сложившихся в экономике. Представители каждой из них стремились использовать внешнюю торговлю для реализации собственных проектов. Однако при всем волюнтаризме конкретных решений, свобода действий руководства была ограничена жесткими рамками — они не должны были угрожать интересам сохранения советской системы (соображения, которые часто неверно называют «идеологическими» — не рубить сук, на котором сидишь, очень даже прагматично).

ОТ СВЕРХГОСУДАРСТВЕННИЧЕСТВА

КСВЕРХИНДИВИДУАЛИЗМУ

Входе преобразований 80-90-х годов было прежде всего отвергнуто представление о тождестве национальных и государственных интересов. Было, наконец, признано, что не граждане существуют для государства, а государство для граждан,

изадача его в том, чтобы выражать интересы общества. Система корпоративно-

групповых интересов подверглась уничтожающей критике. Деятельность корпораций рисовали самыми мрачными красками, обвиняя их в бессмысленной растрате природных и людских ресурсов, в создании опасностей для условий самого человеческого существования. Во второй половине 80-х годов удалось устранить наиболее вопиющие на тот момент последствия корпоративного лоббирования — сначала отменить поворот рек, а затем и добиться сокращения вооружений.

Постепенно, однако, главной мишенью критики стал государственный аппарат. Все специфические интересы государства как института (которые в нормальной иерархии ценностей находятся в подчинении у интересов общества, но тем не менее объективно существуют) были объявлены корыстными интересами этого аппарата. «Чиновник — всему виновник» стал для общества врагом № 1. Люди, стремившиеся вырваться из-под опеки тоталитарного Левиафана, не только не отождествляли своих интересов с государством, а напротив — противопоставляли их ему. В качестве условия реализации этих интересов мыслилось разрушение власти центрального аппарата и влияния корпоративных структур, превращение людей в свободных собственников, отношения между которыми наилучшим образом сложатся на основе рыночных закономерностей. Идеальным государством в соответствии с либерально-консервативной доктриной считалось «минимальное» государство, обеспечивающее полицейский порядок и финансовую стабильность. Остальное должна сделать «невидимая рука рынка», действие которой необходимо распространить и на внешнеэкономические отношения. Развитые страны рассматривались как идеал общественного устройства и образец конкретного политического поведения. Ближе всего к идеалу представлялись США, которые героически ведут бескорыстную борьбу за утверждение во всем мире идеалов свободного рынка на благо человечества, преодолевая своекорыстное сопротивление недальновидных зарубежных протекционистов. В самой Америке светочем фритредерского разума является президентская администрация, обуздывающая протекционистские поползновения конгресса6.

В этих условиях само представление о том, что существуют специфические национально-государственные интересы и эти интересы необходимо отстаивать, было отброшено реформаторским общественным мнением. Нет никаких объективных интересов нации, выражаемых государством и подлежащих защите перед лицом других государств — есть лишь корыстные интересы чиновничества, которое мешает народу жить. В значительной степени такой подход был обусловлен логикой политической борьбы. Противники реформ сделали национальные интересы своим козырем, объявив святыней каждый бастион осажденной крепости СССР. Любую уступку другим государствам они считали предательством, даже если отстаивание прежних позиций явно утратило смысл. Для «оборонного сознания» по существу представляла ценность сама вражда с Западом, которая позволяла сохранять режим «героического» закручивания гаек. В результате для реформаторов, руководствующихся принципом «от противного», каждая уступка при разрешении спорных вопросов на международной арене превращалась в доблесть. Собственное государство перестало восприниматься как защитник интересов населения, таких защитников стали видеть в передовых демократиях Запада. Возобладала идея единства интересов всех наций, ставших или становящихся на путь демократии. Причем более опытные нации не только могут, но и должны учить менее опытные, что и как им следует делать. Соответственно, западное влияние на Россию в рамках этих представлений могло быть только благотворным7.

Проблема выработки консенсуса относительно национальных интересов в этот период практически не ставилась. Национальный интерес воспринимался по существу как сумма индивидуальных интересов, максимально освобожденных от государственного контроля. Путь к его реализации — ликвидация пар- тийно-государственных структур и сложившихся корпораций. Недоверие к государственному аппарату обосновывалось тем, что любая попытка определять направления развития в национальном масштабе будет использована для фактической реставрации прежних отношений.

Попытки защитить конкретные интересы национального хозяйственного комплекса в ряде случаев также встречались настороженно. Существование такой проблемы игнорировалось, а порой и прямо отрицалось. Так, А. Терехов, ссылаясь на Ж.– Б. Сэя, утверждал, что проблема внешнеторгового баланса вообще не имеет никакого значения: «Не важно, как соотносятся экспорт и импорт, важно, чтобы, во-первых, и экспорт, и импорт давали прибыль, а во-вторых, чтобы эта прибыль росла благодаря развитию международного разделения труда»8. Но если Сэй, писавший в начале XIX в., еще мог говорить, что чиновники озабочены внешнеторговым дефицитом из-за непонимания законов торговли, то чем сегодня объяснят его последователи внимание к этой проблеме государственных деятелей и представителей деловых кругов высокоразвитых стран, которых никак нельзя заподозрить в таком непонимании? Поистине, больше здравого смысла по сравнению с подобными экономистами проявил Н.С. Хрущев, когда, посетив ферму Гарста, заявил, что его опыт надо использовать, так как Гарст — капиталист и себе в убыток делать ничего не будет.

Разумеется, прав Сэй, утверждая, что потребитель-импортер покупает только то, что он может оплатить. И сам факт превышения импорта над экспортом не есть катастрофа. Но национальное хозяйство — не простая совокупность хозяйствующих субъектов, а единый организм, живущий и взаимодействующий с другими такими организмами по своим законам. Вывоз товаров за пределы этого хозяйства порождает спрос на национальную валюту за рубежом, а ввоз зарубежных товаров — спрос на иностранную валюту внутри страны. Превышение импорта над экспортом ведет к тому, что спрос на иностранную валюту превышает ее поступление от экспорта. В результате происходит снижение курса национальной валюты и удорожание импортных товаров, цены которых выражены первоначально в иностранной валюте. Согласно простейшим теоретическим схемам, это должно вести к сокращению импорта. Однако в современной развитой экономике импортные товары не только прочно вошли в потребительскую корзину населения, но и стали необходимым компонентом производственного процесса. В итоге удорожание импорта обыкновенно оборачивается раскручиванием инфляции издержек, что может привести к серьезным осложнениям в воспроизводстве. Все эти закономерности известны экономистам. А. Терехов смешал абстрактно-теоретические рассуждения, доказывающие полезность внешней торговли, с конкретными экономическими проблемами. То, что автор книги об этих проблемах счел возможным выступить с аргументацией подобного уровня, свидетельствует, что общество в тот момент было готово приветствовать любого фритредера, не слишком углубляясь в его доводы.

ЛИБЕРАЛИЗАЦИЯ: ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА

С осени 1991 г. основными лозунгами экономической политики стали финансовая стабилизация и либерализация условий хозяйствования. Остальное в представлении идеологов либерального консерватизма должна была завершить свободная игра частных интересов. Реально же сложилось такое соотношение этих интересов, которое не обеспечивает не только устойчивого роста, но даже целостности национальной экономики.

По первоначальному плану частные интересы должны были быть высвобождены деэтатизацией и рационализированы демонополизацией. Однако на практике деэтатизация опередила демонополизацию. Разрушить централизованный партийно-государственный аппарат оказалось легче, чем корпоративные группы. Собственно говоря, выдвигаемая ортодоксальными либералами программа полного упразднения таких групп утопична. Везде, во всех странах они включены в структуру национальной экономики, являются опосредствующим звеном между отдельными предприятием и национальным хозяйством. Однако в развитых странах Запада корпоративное объединение предприятий по отраслевому признаку для защиты специфических интересов сочетается с их рыночной конкуренцией между собой, и это ограничивает возможности их давления на потребителя. С другой стороны, выработана развитая система защиты своих интересов различными секторами экономики и группами населения, которая позволяет им сдерживать друг друга и тем самым уменьшает влияние отдельных групп на государственный аппарат.

ВРоссии же в сложившейся политической ситуации партийная верхушка, обеспечивавшая интеграцию корпораций-монополистов в единую систему, была упразднена раньше, чем заработали рыночные механизмы согласования интересов. В результате усилия корпораций были направлены на выживание любой ценой. Если продукция корпорации могла пользоваться спросом на мировом рынке, она боролась за таможенные льготы по экспорту, если нет — за бюджетные дотации. В результате, отраслевые группы стали буквально разрывать экономику России. Лоббирование, дележ и «пробивание» специфических условий хозяйствования стали основой экономической политики. На уровне пропаганды это объясняют «интересами старой номенклатуры». Однако в действительности при существующей структуре экономики с интересами корпораций связана не только выгода, но и само существование миллионов людей, которым они обеспечивают работу. Ведь при гигантском преобладании промежуточного продукта над конечным их существование до сих пор гарантировалось тем, что производственный механизм «крутится» независимо от конечного потребления. Если же продукция не находит сбыта, то банкротом фактически оказывается не отдельное предприятие, а вся отрасль.

Вэтих условиях несостоятельной оказывается ставка на стихийную структурную перестройку экономики под влиянием конкуренции, на закрытие «лишних» предприятий и разворот производства лицом к потребителю. Сократить производство до уровня, диктуемого платежеспособным спросом на конечную продукцию — значит полностью деиндустриализировать Россию. В современной ситуации на основе простейших рыночных критериев невозможно определить, какие предприятия имеют перспективу, а какие нет.

На 1 декабря 1994 г. общая задолженность предприятий промышленности, транспорта, строительства и сельского хозяйства (включая задолженность по кредитам и займам) составляла 204,8 трлн. руб., или 32,5% ВВП 1994г., в том числе просроченная задолженность — 90,4 трлн. руб., или 14,4% ВВП9. При этом кредиторская задолженность превышала дебиторскую в промышленности в целом, в сельском хозяйстве, на транспорте. Из всех отраслей дебиторская задолженность превышала кредиторскую лишь в электроэнергетике и черной металлургии. По данным немецких исследователей, если критерием несостоятельности предприятия считать его неспособность погасить задолженность, то в начале 1994 г. банкротами в России следовало бы признать 80% предприятий тяжелой промышленности, 70% предприятий легкой и пищевой промышленности

и80% производственных объектов сельского хозяйства10.

Кконцу года положение еще более ухудшилось. Если на 1 января 1994 г. денежные средства предприятий покрывали просроченную задолженность поставщикам на 52,3%, то на 1 декабря того же года — на 23,7% (в том числе в промышленности — на 24,7%, в строительстве — на 14,3%, в сельском хозяйстве — на 19,0%; на транспорте — на 26,0%). В черной металлургии, угольной, газовой промышленности, промышленности строительных материалов, химии и нефтехимии этот уровень колебался от 4 до 13%. Взять средства на санацию предприятий в условиях структурного кризиса негде. Закрытие всех неэффективных производств на практике означало бы экономический коллапс.

НА МИРОВОЙ РЫНОК — МИНУЯ НАЦИОНАЛЬНЫЙ?

По аналогии со старым американским изречением «Что хорошо для «Дженерал моторс», то хорошо для Америки» один известный политический деятель раннего этапа рыночной реформы выдвинул лозунг: «Что хорошо для Борового, то хорошо для России». Независимо от оценки личности и роли г-на Борового, подобные лозунги трудно признать справедливыми. Они фиксируют важнейшую основу национального экономического интереса — интересы национального предпринимательства. Но обеспечение интересов предпринимательства — лишь одно из слагаемых национальных интересов. Стране не может быть хорошо, если предпринимательству плохо. Но стране не обязательно хорошо, если хорошо предпринимательству, даже такому, которое не просит субсидий.

Реализация индивидуальных интересов способствует реализации общих интересов лишь тогда, когда носители этих интересов объединены в единую систему, ни один из элементов которой не может функционировать без участия других. Между тем целостность этой системы, называемой национальной экономикой, в сегодняшней России фактически оказалась под вопросом. Экономическая самостоятельность предприятий повлекла за собой разрыв ряда хозяйственных связей, созданных административным путем. Производители начали поиск более выгодных связей, в первую очередь на внешнем рынке. С другой стороны, резкое сокращение потребления ряда полуфабрикатов в связи с конверсией (в условиях характерного для нашей экономики преобладания промежуточного продукта над конечным) сделало невозможной их реализацию на внутреннем рынке. Таким образом, цепочки производственных связей оказались фактически разорванными. Независимо от причин, по которым предприятия первоначально вышли на внешний рынок, они стремились переориентироваться на него пре-