Когда сводки с фронта были неутешительные, пугающие, не только мы, а и люди в других странах "прислушивались к обнадеживающему голосу автора "Войны и мира". Двунадесять языков - было, отступление русских армий в глубь страны - было, Смоленск - было и даже Москва - тоже было, но потом был пожар Москвы, кружащая где-то в морозных просторах армия Кутузова, партизаны, устланная трупами голодная Смоленская дорога, страшная переправа через Березину, а там - разгром в собственной стране.
На карту первоначальных успехов, побед Гитлера в нашем сознании накладывалась карта тоже успехов, но и неизбежного поражения Наполеона - и ту и другую карты держал перед нашим взором, перед взором порабощенной Европы и мира Лев Толстой.
И чем больше свирепствовал враг, стремившийся разгромить русских (русских, белорусов, украинцев и др.) не только как государство, но и как народ - истребить целые народы, чем страшнее пылали сотни белорусских Хатыней (вместе с людьми сжигаемые деревни!), тем нужнее и целительнее для нас были уверенно-торжественные слова великого Толстого про "дубину народной войны", которая сокрушила нашествие Наполеона, которая сокрушит и Гитлера.
"Война и мир" входил в сознание авторов будущих книг о Великой Отечественной 1941 - 1945-го по-разному.
Но так или иначе она присутствует и в "Минском направлении" белоруса Ивана Мележа, и в трилогии Константина Симонова, в "Горячем снеге" Юрия Бондарева, "Блокаде" Александра Чаковского, в украинском романе "Человек и оружие" Олеся Гончара.
Любопытно и поучительно вычитывать в книгах этих и других писателей, как чувства, переживания военной поры обязательно вбирали и толстовский литературный опыт - даже если человек еще и не думал, и не мечтал о литературном призвании.
И все-таки эпопею об Отечественной войне первым взялся писать человек менее опытный в литературных делах (по-юношески смелый, видимо, оттого, что не сознавал всей сложности задачи). Им был Иван Мележ, автор "Минского направления".
Этому артиллеристу "не досталась" победная битва под Москвой, под Сталинградом, под Курском, а лишь горечь, и гнев, и отчаяние первых недель и месяцев отступления. Раненый, он на всю войну выбыл из строя задолго до всех победных событий и дел. Не пережил лично "Бородино", но "Аустерлица" хлебнул сполна. Писать же взялся именно о "Бородине" - о победном марше наших войск по Белоруссии в 1944 году.
"Минское направление" Ивана Мележа (наряду с романом Василия Гроссмана "За правое дело") было довольно успешным началом эпопейного изображения событий Великой Отечественной в послевоенное время. Но, конечно же, то, что писатель обошел в романе горький опыт начального периода войны (который был его собственным опытом), не могло не обеднить людские судьбы и картины завершающих побед - в столь панорамном произведении. Лев Толстой когда-то напрямик писал об этом: без Аустерлица невозможно и Бородино понять и оценить! Недостает "Минскому направлению" и того личностного, ничем другим не восполнимого начала, которого современный читатель ищет прежде всего - и в эпопеях также. И которое выработано было именно "исповедальной" ("окопной") литературой, а от нее перешло и в эпопею - уже в 60-е и 70-е годы.
У Толстого можно найти и бескомпромиссный антимилитаризм, и ожидание мировой войны с невиданными техническими усовершенствованиями человекоистребления (в начале XX века он об этом прямо предупреждал). С Толстого и началась истинная правда о человеке на войне. "...Родниково чистый океан бездонного творчества русского гения, тот родной океан, к которому и я припал - сыновнее спасибо тебе, не слишком ласковая доля! - еще на пороге юности, тот вечно свежий и неисчерпаемый океан, на берег которого часто прихожу и, наклонившись, черпаю сегодня" [2, с. 34].
Широко известен переведенный на многие языки роман Я. Брыля "Птицы и гнезда" - правдивое лирическое повествование о "западнобелорусском" солдате разгромленной Гитлером польской армии, а затем советском партизане Алесе Руневиче, который, побывав в долгом плену в фашистской Германии, близко рассмотрел, познал отвратительную и зловещую комедию превращения "обыкновенных немцев" в тупиц-"сверхчеловеков".
Перед глазами у героев Брыля фашистская Германия- то "одурение" и "озверение", та "культурная дикость", о чем когда-то писал, предупреждал Толстой. Он говорил о ницшеанстве и о милитаризме как о мракобесии, новых "средних веках" на основе бездушной техники, науки, на которую человек, каков он есть, "не имеет права" (статья "Одумайтесь!", работа "Царство Божие внутри нас" и др.).
На глазах у Алеся Руневича немцы - вчера еще, казалось, люди - как оборотни, становятся нелюдьми. Неожиданно быстро.
"Ужас обрушился на души пленных нежданно.
После нескольких дней молчания, как выяснилось- чтоб накалить атмосферу, радио грохнуло ошеломляющим триумфом:
"Все атаки русских отбиты! Немецкие войска перешли в наступление!.."
В доказательство - названия захваченных городов. Невероятно! Брест, Белосток, Минск, Львов, Каунас...
В доказательство - черные стрелки на картах, что бьют в глаза с каждой сводкой глубже и глубже... В доказательство - кадры кинохроники" [6, с. 248].
"А дальше поперло уже и что-то совсем животное, наглое, прусское, похоже, что вскормленное давно:
...В кинозале - молодой животный хохот зрителей, простодушное почмокивание разочарованных, тех, что недавно мысленно сжимали кулак в ротфронтовском приветствии.
А в душах невольников - боль и растерянность..." [6, с. 257].
Что за механизм такой в людях срабатывает? И такой безотказный! На какие же "клавиши" он давит в человеческой душе? И что нужно человеку, чтобы этому противостоять?
Мы помним, что об этом мучительно раздумывал другой пленный - Пьер Безухов (например, в известной сцене расстрела французами "поджигателей"). И снова, как в случае с Максимом Горецким, с другими "военными" писателями, которые "свою" войну открывали, уже побывав с Толстым на "его" войне,- снова Толстой помогает писателю, уже Янке Брылю, задуматься над тем, что он видел, пережил. "Присутствие" Толстого многое определяло: и дополнительную зоркость будущего автора романа об этих событиях, и его способность задуматься над многим, над чем другие не раздумывали ("вся земля - один дом" и т. п.). "Благодаря тому, что сам Брыль прошел жизненный, духовный путь, схожий с путем его героя, и Толстой был с ним "там", а не только после, за письменным столом, благодаря этому, думается, Янка Брыль избежал в романе чисто литературного, всегда рискованного параллелизма. Был, подстерегал писателя соблазн (кое-где в публицистике романа есть тому свидетельство): сделать из Руневича Пьера Безухова наоборот. Ведь начинал Руневич свой крестный путь в плену если не с "каратаевщины", то все же с больших иллюзий относительно того, что и невольник свободен, если он человек духа. Это, конечно, не жутковато-веселое безуховское: "В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня - мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!..", но где-то рядом, близко. Пьер Безухов к этому пришел потом, а начинал с героических мечтаний (убить "тирана", освободить мир от Наполеона)" [2, с. 38].
Алесь же Руневич от прекраснодушных мечтаний о "братстве людей" перешел в стан активных борцов против фашистской тирании.
На глубине - не публицистический, а истинно художественный результат, и определяется он не внешними параллелями (Безухов - Руневич), а той огромной работой духа, нравственного чувства, к которой нас подключают автор и его роман.
"Влияние, воздействие Толстого, - восклицает А. Адамович, - это не указка учителя, а дополнительный свет, мощный прожектор, который направлен не на стол писателя, не на лист бумаги, что перед ним, а на самоё реальность, на жизнь, на человека, куда смотрит сидящий над бумагой автор" [2, с. 42].
Толстой не столько писать учит, помогает, сколько учит видеть - это самое главное и самое ценное.
Значительная удача белорусской литературы - "Хатынская повесть" А. Адамовича. Это - повесть-монолог нашего современника, участника партизанской борьбы, пережившего ужасы войны, его размышления о человеке, анализ его психологии в тесной связи с различными, иногда чрезвычайно жестокими обстоятельствами. Казалось бы, публицистически напряженный, субъективно окрашенный стиль А. Адамовича не слишком близок к эпической поэтике Льва Толстого-романиста. Однако внутреннее, глубинно-философское соприкосновение есть. "Оно - в движении, направлении художественной мысли автора "Хатынской повести", в том, что он с толстовской сосредоточенностью и бескомпромиссностью задумывается над самим феноменом современного человека, над его нравственной природой. В его взгляде на человека присутствует современный, так сказать, аспект. Громадный духовно-эмоциональный, героический и трагический опыт народа соединяется у Адамовича с опытом человека "атомной эры". "Хатынская повесть" принадлежит к тем произведениям, которые - продолжая духовно-эстетические традиции Л. Н. Толстого - открывают новые горизонты в осмыслении величия народного подвига, в познании человека" [11, с. 78]
"Хатынская повесть" создавалась как своеобразный ответ Алеся Адамовича на сомнения отдельных теоретиков современной литературы, которые утверждали, что "художественная литература невозможна после Освенцимов" (известное высказывание философа Т. Одорно). "Белорусский прозаик, кажется, сознательно вступал в открытое соревнование с историческими документами и воспоминаниями очевидцев и жертв страшных военных преступлений на территории Беларуси, демонстрировал способность литературного слова передавать эмоциональный накал событий времен войны, невыносимую боль белорусских женщин и детей, которые пережили свою гибель и силятся отыскать слова, адекватные пережитому ими. Повесть состоит из нескольких концентрических кругов, которые постепенно, предложение за предложением, абзац за абзацем, приближают читателя к восприятию жгучей боли людей из "огненных деревень", к глубокому философскому пониманию белорусской истории XX века" [20, с. 14].
Автор стремился учитывать специфику человеческой психики, которая отказывается воспринимать чудовищное и отвратительное, и в то же время сказать правду о войне "в ее действительном, кровавом обличии" (Л. Толстой). Произведение адресовалось не только белорусам, которые хорошо помнили, что такое война, но и всему цивилизованному миру, который не познал в полной мере ужасов этноцида и геноцида, а потому не сразу оценил бесчеловечность режима в Камбодже, масштабы военных преступлений американцев во Вьетнаме. И это страстное, убеждающее слово автора, эта всепроникающая правда - также традиция Л. Н. Толстого, творчески развиваемая белорусским писателем.
От "Ходжи-Мурата" можно провести тропинку к прозе В. Быкова, к "жесткому стилю" современной военной прозы. Перечитаем эпизод смерти Ходжи-Мурата:
"Он собрал последние силы, поднялся из-за завала и выстрелил из пистолета в подбегавшего человека и попал в него. Человек упал. Потом он совсем вылез из ямы и с кинжалом пошел прямо, тяжело хромая, навстречу врагам. Раздалось несколько выстрелов, он зашатался и упал. Несколько человек милиционеров с торжествующим визгом бросились к упавшему телу. Но то, что казалось им мертвым телом, вдруг зашевелилось. Сначала поднялась окровавленная, без папахи, бритая голова, потом поднялось туловище, и, ухватившись за дерево, он поднялся весь. Он так казался страшен, что подбегавшие остановились. Но вдруг он дрогнул, отшатнулся от дерева и со всего роста, как подкошенный репей, упал на лицо и уже не двигался.
Он не двигался, но еще чувствовал. Когда первый подбежавший к нему Гаджи-Ага ударил его большим кинжалом по голове, ему казалось, что его молотком бьют по голове, и он не мог понять, кто это делает и зачем. Это было последнее его сознание связи с своим телом. Больше он уже ничего не чувствовал, и враги топтали и резали то, что не имело уже ничего общего с ним" [19, т. 8, с. 110 - 112]
Этот эпизод вспоминаешь, читая многие творения В. Быкова, даже самые ранние - рассказ "Смерть человека":
"Чалавек ведаў, што трэба паўзці, а сіл ужо амаль не было. Некалькі доўгіх хвілін ен ляжаў ніцма, не варушачыся. Нялегкі шлях і страшнае відовішча мертвай прагаліны зусім знясілілі яго. На момант крануўшыся свядомасці, недзе ў адчуванні мільганула непрытомнасць, памутнела ўваччу. Чалавек спалохаўся, што зноў пазбавіцца пачуцця, і намогся зрабіць яшчэ некалькі рухаў.
Ішлі хвіліны. Заміраючы ад бяссілля, чалавек пасоўваўся крыху наперад, а потым зноў доўга ляжаў без руху. Пачаўшы, як слабее супраціўленне, смерць зноў насела на яго, і чалавеку не было чым абараняцца. Раз-пораз урываліся ў голаў пякельныя здані, і адчуванне рэчаіснасці чаргавалася з кашмарамі…
І раптам, нібы ад знешняга штуршка, чалавек схамянуўся і ачнуўся. Нейкае трывожнае прадчуванне назаляла яму, і чалавек не адразу ўцяміў, што яно азначае. А потым, не ведаючы яшчэ, тое гэта было ці не, ен намацаў рукою кішэню і выняў гранату. Прывычным рухам пальцы адагнулі чаку, а зубы, у якіх больш захавалася моцы, выцягнулі яе з запалу. Зноў адчуўшы набліжэнне млосці, чалавек, не адпускаючы планкі, сунуў гранату ў пясок пад свае грудзі…" [7, с. 146].
И умирая, человек борется, кладет себе под грудь гранату, на которой взрываются враги. Он, доказывает писатель, становится выше своей судьбы.
Литература, - учил Толстой, - должна отстаивать героическое направление в нашей жизни. В. Быков очень близок к нему своим умением создавать сильные, полнокровные характеры героев, которые помогают нашему современнику в его размышлениях о бытии, предназначении человека, смысле его существования, жизни и смерти, понимания добра и зла. Важность этой проблематики сегодня чрезвычайно возросла.
Заключение
Таким образом, в своей курсовой работе мы исследовали отражение толстовских традиций в военной белорусской литературе. Мы проанализировали военную тему в творчестве Л. Н. Толстого на примере его произведений: "Набег", "Севастопольские рассказы", "Война и мир", исследовали отражение традиций Толстого в изображении войны в белорусской литературе на примере произведений М. Горецкого "На империалистической войне", Я. Брыля "Птицы и гнезда", А. Адамовича "Хатынская повесть", В. Быкова "Смерть человека". Подведем итоги.
Новизна батальных картин Толстого состояла в том, что его военный опыт был постоянно сопряжен с моральными проблемами. Война обнаруживает в человеке его действительные начала - хорошие и дурные, срывает с него маску. Уже в первых военных рассказах Толстой остается исторически правдивым, хотя и не заботится о документально-статистической достоверности. Реалистичное воспроизведение хода военных действий у Толстого органически сливается с исследованием вопросов о смысле мужества, нравственной стойкости, с оценкой моральных качеств людей разных слоев русского общества. Севастопольский цикл Толстого повествует о трагедии человечности. Правда "Севастопольских рассказов" - это нечто большее, чем ограниченный до минимума художественный вымысел и фотографическая верность действительности. Правда Толстого-баталиста заключалась в его верности своим непрестанно развивающимся взглядам и представлениям о человеке. Это была не документальная, а собственно человеческая правда. В "Севастопольских рассказах" впервые был преодолен романтический взгляд на войну. Метод работы Толстого с материалом впоследствии назовут "окопной правдой". На первый план в рассказах выдвинут рядовой солдат, защитник и патриот, который не рассуждая отдает жизнь за свою родину. В романе-эпопее "Война и мир" понятия "война" и "мир" предстают и как философские категории. С позиций христианской нравственности Толстой обличает тех, кто развязал войну, показывает войну как неестественное, противное самой человеческой природе явление. Проблема войны становится для Толстого частью более общей проблемы насилия над человеческой личностью. Гуманистический опыт Толстого нашел широкий отклик во всем мире. Многие писатели черпали силу и вдохновение в сокровищнице этого опыта, наполненного пафосом борьбы за мир, за не-насилие над личностью человека. В белорусской литературе продолжателями традиций Л. Толстого в военной теме стали М. Горецкий, Я. Брыль, В. Быков, А. Адамович. М. Горецкий, описывая пережитое им самим на фронте первой мировой войны, обращается к той же манере правдивости и искренности, которая запомнилась читателям "Севастопольских рассказов". Чувства, психологию пленного человека передает Я. Брыль, и мы видим во внутренних монологах его героя отражение мыслей и переживаний Пьера Безухова во французском плену. Василь Быков стремится проникнуть в психологию человека на войне. Так же, как и Л. Толстого, его волнуют переживания человека, ощутившего дыхание близкой смерти, нравственный выбор героев. Прозу Алеся Адамовича нельзя по стилю сравнить с прозой Толстого - уж очень они разные, однако по духу, по той строгой приверженности правде и только правде, по потрясающим по силе описаниям страданий человеческих на войне, несомненно белорусского писателя можно считать продолжателем традиций Толстого. Человеческий смысл военных событий, обративших на себя внимание Толстого, стал необходимой предпосылкой поразительной жизнеспособности и действенности воспроизведенных им военных сцен. И крупнейшие писатели XX века, эпохи великих военных потрясений, отдают неизменную дань восхищения толстовскому умению говорить о войне в свете больших нравственных проблем, сохраняющих непреходящее значение для нашего современника.
толстой война произведение писатель
Список использованных источников