В пастернаковской строке-символе - «Весь трепет затепленных свечек, все цепи…» - просвечивают образы всех будущих мистерий, представляющих человеческую судьбу как единство жизни и смерти. Символика Пастернака здесь столь глубока и многозначна, что в ней оживают и естественно связанные с мистериальным контекстом затепленные церковные свечи и лампадки перед иконами, и свечи елочные, новогодние. В то же время рождественская свеча - это не только мистериальный огонь, но и огонь карнавальный. В контекстах пастернаковского стихотворения просвечивают образы и всех будущих рождественских елок Обстоятельный анализ историко-культурологической парадигмы рождественской ели представлен в известной работе Е.В. Душечкиной [7], где дана и подробная библиография к рассматриваемой теме. , и всех будущих карнавалов. Рождество - столь глобальное и масштабное по смыслу событие, что в нем встречаются карнавал и мистерия - две главные метасоставляющие образа европейской культуры, во многом противоположные друг другу.
Но вернемся вновь к нашей заключительной строке: «…Все яблоки, все золотые шары». Она предельно амбивалентна по отношению к тексту и антитексту. С одной стороны, в ней мы слышим постепенный интонационный спад в развитии «текстового сюжета» - угасание, редукцию и в конечном итоге завершение текстового изображения. Это завершение подчеркнуто не только интонационно-ритмически, но и редукцией количественных образов; «все великолепье», всеохватность и обобщенность предыдущих картин свелись к двум предельно конкретным и локализованным образам: «…Все яблоки, все золотые шары». Точнее сказать, здесь редуцировано не количество как таковое - ведь по-прежнему имеются в виду «все яблоки…», а степень обобщенности, абстрагированности образов. И это не случайно: обобщает и абстрагирует смыслы текстовое сознание, для анти-текста важна неповторимая конкретность каждого момента бытия и его смыслов.
Итак, с одной стороны, мы находим спад и завершение текстовой жизни. С другой - анализируемая строка является своеобразной кульминацией текста: текста как чередования множества однородных, но не тождественных структур. Однородность подчеркнуто сведена до зримого, видимого невооруженным глазом минимума: «яблоки» и «шары» - самые узнаваемые, излюбленные элементы елочного рождественского текста, его необходимый минимум. В то же время принцип обязательной множественности и повторяемости элементов текста подчеркнуто доведен до максимума - благодаря тому, что бесконечно тиражируется и повторяется здесь именно минимум неоднородности. Новогодние елки, «сны детворы» и т. д. - все достаточно разные, поэтому «все елки» - это все разные елки; здесь скорее обобщенный образ, нежели образ количественной бесконечности. «Все яблоки» (и «золотые шары») предельно похожи друг на друга (более того, похожи друг на друга яблоки и шары), поэтому «все яблоки» - это именно количественный образ: одно яблоко, еще одно… и т. д. Как ни парадоксально, не только количественная редукция, но и такое количественное «раздувание» текстовой вселенной чревато угасанием, аннигиляцией текста как такового. Поясним почему. Если не только мир читается как текст, но и текст начинает охватывать собою, заполнять собою весь мир, то нет нужды выделять текст из мира, отличать их друг от друга. Поэтому отождествление текста с миром есть гибель текста. Видимо, этим отчасти художественно мотивируется то, что строка заканчивается не многоточием, по примеру предыдущих (что было бы вполне логично и контекстуально обусловлено), а окончательно завершающей текст точкой. Вместе со следующей строфой мы вновь перенесемся в пространство теперь-происходящих событий.
Таким образом, свойства текстового мировосприятия в последней строке фрагмента опосредованы, явлены наружу через художественно зримую деформацию текстовой нормативности. Однако перед нами не деформированный текст, а художественно органичный образ такой деформации; поэтому деформированность текстовых структур никак не влияет на эстетическую полноценность образной картины. Напротив, в результате ярче открывается читательскому взору и другая смысловая парадигма этого образа, амбивалентно сосуществующая с первой, уже нами увиденной. «…Все яблоки, все золотые шары» - семантически-контекстуально это еще один апогей антитекстового мироощущения. Каждое яблоко, каждый шар на рождественской елке - самодостаточны, неповторимы, инобытийны, «чудесны» по отношению ко всему текстово-упорядоченному, повторяющемуся миру. Каждый из них - это микровселенная, где во всякое мгновение рождается, расцветает, умирает и вновь воскресает человеческое чувство. Каждый из них - это воплощенный миф о вечно становящейся и вечно самодостаточной, незавершенной, но совершенной жизни - жизни души.
Не случайно «яблоки» и «шары» - образы, данные крупным планом, оптически рельефные, стереоскопически выделенные на фоне остальных. В них действительно кульминирует, достигает своей смысловой вершинности мифологема и мистерия Рождества, развернуто спроецированная в будущее. Здесь сфокусировались самые глубинные архетипические контексты, оживающие в поэтическом мире пастернаковского стихотворения. Пастернаковская рождественская ель - символ, амбивалентно соединяющий в себе образы Древа Познания (грехопадения) и Древа Жизни (искупления и воскресения). Если яблоко как плод Древа Познания в памяти европейской христианской культуры неразрывно связано с грехопадением, то «золотой шар» в этом контексте становится метафорическим образом плодов Древа Жизни. Оба этих плода «произрастают» на рождественской ели, и, может быть, именно это совмещение несовместимого превращает ее и в Мировое Древо. (Не случайно она оказывается в центре традиционных рождественских хороводов.) «Яблоки» и «шары» здесь у Пастернака глубоко символичны: Спаситель мира принес в дар, освятив своей искупительной жертвой, и те и другие плоды, вкушать которые теперь не возбраняется человеку. И полнота самосознания-самопознания, заключенная в плодах Древа Познания, и вечная жизнь, хранимая Древом Жизни, - благодатные дары Того, Кто Есть Истина и Любовь.
Таким образом, становится очевидным, что в мистерии рождественской ели Пастернака встречаются не только разные тексты сакральной истории человечества (текст = миф искушения и текст = миф Искупления-Спасения), вновь подтверждая возможность преодоления всякого греха и открытость путей к Преображению и Жизни Вечной; здесь встречаются и взаимодействуют основные креативно-интенциональные энергии человеческой души и сознания: энергии текстопорождения, имеющие космоургический смысл, и энергии преодоления текста, выражающие жажду транстекстового, здесь и сейчас совершающегося, вечно становящегося и непрерывно длящегося бытия.
Литература
1. Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970.
2. Ибатуллина Г.М. Слово Покаянной исповеди и текстовое сознание // Литературный текст: проблемы и методы исследования. Тверь, 1998. С. 62-66.
3. Лосев А.Ф. Саммое самом // Лосев А.Ф. Миф - число - сущность / Сост. А.А. Тахо-Годи; Общ. ред. Ф.Ф. Тахо-Годи и И.И. Маханькова. М., 1994.
4. Ибатуллина Г.М. О смысле Покаяния // Герменевтика в России. Электронный научный журнал. Тверь. 1998. №2 / http: // www.tversu.ru/Science/Hermeneutics.
5. Пастернак Б.Л. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1: Стихотворения и поэмы 1912-1931 / Редкол.: А. Вознесенский, Д. Лихачев, Д. Мамлеев и др.; Вступ. ст. Д. Лихачева; Сост. и коммент. Е. Пастернак и К. Поливанова. М., 1989.
6. Пастернак Б.Л. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 3: Доктор Живаго: Роман / Редкол.: А. Вознесенский, Д. Лихачев, Д. Мамлеев и др.; Подгот. текста и коммент. В. Борисова и Е. Пастернака. М., 1990.
7. Душечкина Е.В. Русская елка: История, мифология, литература. СПб., 2002.