Часть IV
Отступления от Беньяна особенно ярко служат выражению смысла пушкинского стихотворения в четвертой части, которая сходна с текстом Беньяна только с точки зрения буквального обозначения происходящего. Эта часть - самая большая по объему, она состоит из 25 строк. Количество строк, возможно, неслучайно: 250 башен было в древнем библейском Вавилоне. Пушкин создает здесь, скорее всего, свой образ «второй кары». (В «Олешкевиче» «вторая кара» - падение Вавилона; она суждена и Петербургу). По мысли Пушкина, надежда странника достичь «небесного града», убежав из дома, неосуществима, как строительство Вавилонской башни, которая должна была достигнуть неба.
Пушкин пародирует Мицкевича литературно и с помощью его же образа «столпотворенья» из стихотворения «Петербург». («Языков и письмен столпотворенье. Вам быстро утомляет слух и зренье» [17, с. 247]). Пушкинская пародия основана на интертекстуальных связях на фоне данного сюжета; она иконически воплощает «языков и письмен столпотворенье». Странник сравнивает себя с героем романтической поэзии, смешивает реминисценции из пушкинских стихотворений разных лет. Духовное уныние он путает с духовным трудом. Читающего юношу он принимает за носителя высших истин. В разговоре с ним он употребляет высокие обороты позтической и религиозной речи (взор, око, вопросил, познай, крушусь), ожидая от юноши помощи в спасении от смерти. Аллегорию «тесных врат» в христианском учении о спасении души он понимает буквально и совершает побег. Его ум пришел в величайший беспорядок. Странник перепутал язык метафор с общечеловеческим языком и перестал понимать мир. Его побег в «небесную страну», таким образом, не только предприятие безумное и неисполнимое, но и противное божественному предначертанию. За это страннику после побега предназначена как бы «третья кара» (Страшный суд и гибель) - о чем свидетельствует пушкинская черта после четвертой части стихотворения. Пушкин, как и Олешкевич, не хотел бы узреть третью кару [20, с. 141] и потому, вероятно, не описывает.
«Бродить уныньем изнывая» [ст. 41]. В первой строке четвертой части странник показан совершенно упавшим духом и потерявшим всякую цель. Повторение звуков ны-ны отражает его настроение - он плачет. (Он «вопросил меня, О чем, бродя один, так горько плачу я?» [ст. 48]). Пушкин употреблял слово «бродить» в самых разных контекстах, но в связи со страхом смерти, не покидающим странника («И взоры вкруг себя со страхом обращая» [ст. 42]), «бродить» напоминает о стихотворении «Брожу ли я вдоль улиц шумных…», где герой среди окружающей его жизни и людей пребывает наедине с собой, погруженным в мысли о грядущей смерти [23, III, с. 130].
«Как узник, из тюрьмы замысливший побег» [ст. 43]. Странник, подавленный страхом и унынием, сравнивает себя с узником из пушкинского «Узника» (1822) и усталым рабом, «замыслившим побег», из стихотворения «Пора, мой друг, пора…» (1834). Узник и раб - оба рвутся из «тюрьмы» на свободу и призывают к свободе: «Мы вольные птицы; пора, брат, пора!»; «Пора мой друг, пора».
«Иль путник, до дождя спешащий на ночлег» [ст. 44]. Странник сравнивает себя с путником, спешащим в другом направлении - в дом. Это сравнение напоминает, особенно в черновом варианте («Как путник в бурну н<очь> спешащий на ночлег» [24, III, с. 982]), строку из «Олешкевича»: «видя, что ночь уж поздняя, холодная и бурная, Каждый [путник] поторопился домой» [20, с. 141]. Пушкин как будто бы предлагает своему герою выбор между разумно действующими путниками и путником, побежавшим за Олешкевичем на блистающий свет его фонарика.
«Духовный труженик - влача свою веригу» [ст. 45]. «Духовный труженик» звучит в данном контексте иронично, так как «согбенный», исполненный скорби герой не может духовно воспринимать мир и влиять на него. Странник, в отличие от Christian,не читает Библию и не молится; его духовных сил еле-еле хватает на то, чтобы «влачить» бремя скорби и уныния, как «веригу». Верига - это те же «цепи», в данном случае не имеющие отношения к христианскому подвижничеству (носить на себе цепи). Веригами назывались также тюремные кандалы. Странник стал как бы тюремным узником духа, но «влачит» он свою «веригу» не из-за рабских «цепей» царя-тирана, а из-за ужаса, «пронзившего душу» и прервавшего жизненный путь: «Я осужден на смерть и позван в суд загробный». [ст. 50]. Это страх перед Страшным судом и смертельным приговором, якобы грозящим ему за преступления против совести.
«Я встретил юношу, читающего книгу. Он тихо поднял взор » [ст. 46-47]. «Книгу» у Беньяна читает сам герой Christian, а Благовеститель Книгу не читает. Художник Олешкевич «читает книгу», или «книги»: «отблеск фонарика освещает его таинственные книги». Художник «Библию и Каббалу изучает» [20, с. 141]. Каббала помогает разгадывать тайны Священного писания и Божественного Провидения. Но Олешкевич - не молодой человек, не юноша: в 1824 г. ему было 47 лет. (Наверное, поэтому в черновых вариантах пушкинского стиха странник встретил мужчину или старика: «И вот увидел я - передо мно<ю> муж», «передо мной старик» [24, III, с 983]). И книга, которую читает пушкинский «юноша», вероятно, не Библия, а написанные библейской прозой «Книги польского народа и польского пилигримства» Мицкевича. Их читают бунтующие против Петровской империи польские юноши.
В стихотворении Мицкевича «Петербург» есть образ польского юноши, которого пушкинский странник мог бы принять за Благовестителя.
В Петербурге на площади стоял мятежный пилигрим; а рядом - «житель Петербурга молодой», «сын христовой церкви и поляк». Юноша был «томим небесной горестью». Он смотрел не так, как мрачный пилигрим, а как «в бездны ада смотрит херувим и зрит народов неповинных муки». Юноша обратился с приветствием к пилигриму, но тот не ответил, хотя и жалел об этом на другой день: образ юноши запал ему в душу [17, с. 250-251].
Если для героя «Странника» тихий взор юноши («он тихо поднял взор» [ст. 47]) означал небесный покой Благовестителя, знающего путь к спасению, то для Пушкина 1830-х гг. юность связана с «безумными годами».(9) Да и само слово «юноша» говорит о том, что совет, данный им страннику, не может обладать качеством благой вести для героя. В стихотворении «Памятник Петру Великому» на площади стояли двое «юношей», и юноша, «прославленный на всем севере своими песнями» [20, с. 143], то есть Пушкин, говорил то, что считал его правдивой речью другой юноша - «странник с Запада», то есть автор «Отрывка». Монологом «Пушкина» Мицкевич как бы противопоставлял юного певца вольности - «продавшемуся» поэту в эпилоге цикла. Этот монолог во многом инициировал пушкинский «спор» 1833-1836 гг. с польским поэтом.
«И ты так жалок в самом деле, Чего ж ты ждешь? зачем не убежишь отселе?» [ст. 53-54]. Слова юноши. не соответствуют представлению о герое у Беньяна, так как Christian не жалок, он сознает свое бедственное положение в отличие от его семьи, живущей в «темничном заключении». «Жалостливым стенанием» христианин сам называет свои сетования, потому что он не может увидеть путь к спасению. («Но для того, чтобы иметь возможность отправиться в путь, - писал Долинин - человек, согласно общехристианским представлениям, должен путь, свет “узреть”» [11, с. 37]). Юноша тоже знает, что свет надо «узреть». Но понять странника, а тем паче показать ему «верный путь» к спасению, он не может. (По мнению Эндрю Кана, юноша принимает странника за душевнобольного). У Беньяна Благовеститель дает христианину пергамент с евангельским текстом «Убегай гнева будущего (Евр. 9, 26)» [Цит. по: 3, с. 74]. Юноша решает вопрос христианского спасения буквально и советует герою «убежать отселе».
«Я оком стал глядеть болезненно-отверстым, Как от бельма врачом избавленный слепец» [ст. 58-59]. Пушкин использует лексический оборот со словом «отверзлись», что и в «Пророке» («отверзлись вещие зеницы»). Поэт развивает тему «прозрения», которой нет в тексте Беньяна. Странник ждет от юноши чуда прозрения. В евангельской легенде об исцелении слепорожденного (евангелие от Иоанна: глава IX) Иисус принес людям то, чего не мог дать Закон и исцелил слепца. Но «юноша, читающий книгу» не может встать на место Иисуса и дать зрение. У героя пушкинского «Пророка» «отверзлись вещие зеницы», но не у странника. Странник сравнивает свое «прозрение» со снятием бельма врачом, и слова «болезненно-отверстое око» говорят о болезненном зрении пациента, а не о чуде прозрения.
«Я вижу некий свет», - сказал я наконец» [ст. 60] Само слово «наконец» предвещает здесь скорый конец, рифмуясь со словом «слепец» [ст. 59]. В черновых вариантах перед стихом [60] были строки, очень близкие «Олешкевичу» по лексике и образной системе:
Я стал глядеть, и вот круг легкой образуя
Я вижу, звездочка то меркнет, то блестит.
[Я вижу, звездочка мерцает] [24, III, с. 985]
В «Олешкевиче» путник увидел свет от фонарика, который «светил издалека, как прозрачная звезда», и «пустился, что было силы» на этот «мигающий» свет [20, с. 141]. У Пушкина в беловой рукописи странник увидел «некий свет» («дальный свет» в черновом варианте) - и без всяких метафорических сравнений. «Некий свет» должен стать, по словам юноши, «[единственной] метой» [ст. 62] на пути к спасению.
Образами странника и юноши, профанирующими библейскую легенду об исцелении слепорожденного, Пушкин завершает четвертую часть стихотворения. «Ступай!» - говорит юноша, указывая путь к «свету» «перстом». И странник «бежать пустился в тот же миг» [ст. 64]. Его готовность моментально, «в тот же миг», измениться и бежать подтверждает, что не духовная трасформация происходит с героем в очередной раз, а очередное следование полученному приказу, принятому им за откровение. Странник у Пушкина изображен не как прозревший слепец, устремившийся к свету спасения, а как раб из «Анчара», посланный на гибель («И тот послушно в путь потек» [23, III, с. 79]). Пушкин, по-моему, намеренно, с другими действующими лицами, создал аллюзию к «Анчару» (вероятно, стихотворение было написано под влиянием Мицкевича).(10) Вместо страшного дерева, источающего яд, к которому посылает «человека человек» (владыка - раба), юноша посылает странника на «свет» к «тесным вратам», но это также путь в небытие, а не к спасению.
Часть V
(После разделительной черты). Пятая часть стихотворения у Пушкина является эпилогом, в то время как у Беньяна побег героя из города знаменует начало христианского путешествия к небесным вратам. Действие Пушкин переносит на площадь, и одновременно оно происходит у порога дома странника. Место действия - не случайно. Олешкевич произносил обличительную речь на площади, стоя на «груде камней»(11) и предрекая страшный день Божьего гнева за злодеяния царя. На площади теперь разыгрывается сцена, пародирующая представление о том, что надо делать, чтобы обрести духовное спасение. Странник убегает от своего народа, не произнося никакой прощальной речи и не обращая внимания на призывные крики детей и жены, думая только о том, чтобы «скорей узреть - оставя те места, Спасенья верный путь и тесные врата» [ст. 75-76]. Стихотворение, таким образом, «завершается реализованной метафорой» [26, с. 30] из Нагорной проповеди Иисуса Христа. Как отметил Е.А.Тоддес, «в финале метафора уже независима от источника [Беньяна], поскольку формула “спасенья верный путь и тесные врата” (ее нет в данном месте английского текста) восходит непосредственно к Евангелию. А в этом месте Евангелия ничего нет о бегстве, предписывается должное поведение в миру» [26, с. 30]. Вместо обретения обостренного слуха и зрения, как в «Пророке», герой становится духовно глух и слеп.
По мысли Пушкина, он стал бы таким вот смехотворным пророком в Отечестве своем, пророчествуя гибель «городу», если бы впитал в себя утверждения и пророчества Олешкевича (и Мицкевича). Как странник, внезапно осознавший себя виновником страшного преступления, живущим в преступном городе, он выпал бы из реального хода жизни, переживая апокалиптическое видение, плача и вопя о гибели (это было бы его пророчество). Он изумил бы и напугал семью, решившую что он сошел с ума, и стал бы объектом жалости, увещаний и насмешек друзей и соседей. А затем, по совету юноши (польского?), он превратился бы в мнимого пилигрима Свободы, тщетно ищущего спасения и обетованной земли. Путь пилигрима к христианской свободе не таков, по мнению поэта. Христианская свобода не обусловлена ничем социальным, и Мицкевич верного пути к Свободе указать не может.
Путь к Свободе, как к свету Нового Завета, в «Страннике» не показан. Он будет главным в стихотворениях 1836 г., где поэт-пророк призывается «зреть» свои прегрешения и не осуждать брата своего (<Молитва>). В Каменноостровском цикле, созданном в тесном соприкосновении со «Странником», поэт будет «готов» «к суду» и в стихотворении под цифрой VI предстанет на «суд» со своей искренней речью.
Примечания
(1) А. А. Долинин и В. А. Сайтанов датируют создание стихотворения 17-26 июля 1835 г. [9, с. 52]. Если они правы и Пушкин имел в виду 26 июля (а не июня), то тогда поэт мог отметить не только один год и один месяц, прошедшие после подачи прошения об отставке (25 июня 1834 г.), но и два года с момента «гнева, в нем душу помрачившего» [23, III, c. 326], результатом которого стало это прошение. 22 июля 1833 г. из-за границы в Петербург возвратился С.А. Соболевский, который привез Пушкину изданное в Париже собрание произведений Мицкевича. В 4-ом томе была поэма «Дзяды» часть III с антирусским циклом «Отрывок».
(2) Проводилась ли черта Мицкевичем до или после слов «конец» в издании, которое читал Пушкин? То, что разделительная черта есть у Пушкина в «Страннике» (и в <Памятнике>), на мой взгляд, свидетельствует о том, что черта могла быть и у Мицкевича после шестого стихотворения «Отрывка» перед посвящением.
(3) «А если кто из вас станет упрекать меня, то его упрек покажется мне лаем пса, который так привык к терпеливо и долго носимой цепи, что кусает руку, ее разрывающую» (Огарев Н.П. «К русским друзьям» Мицкевича // Рылеев К.Ф. Думы. - М., Наука, 1975).
(4) В книге «Пушкин и Англия» (2007) А. А. Долинин дополнил свои выводы: «Интерес Пушкина к “Пути паломника” Баньяна могло вызвать чтение заметок Кольриджа в сборнике “ТаЫе Таlк”». Долинин «предлагает следующую гипотетическую историю создания “Странника” между 17 и 26 июля 1835 года. Пушкин просматривает только что купленную книгу Кольриджа, замечает отзыв о “Пути паломника”, вспоминает о том, что в его библиотеке имеется русский перевод романа, читает начало текста и по его мотивам пишет стихотворение, сверяясь с английским оригиналом, который, согласно жандармской описи, также был в его библиотеке, но не сохранился» [9, с. 52-53].