Долинин пишет, что повествование в «Cтраннике» «обрывается в тот момент, когда герой пытается начать новую жизнь, убегая из обреченного гибели города» [10]. Но обречен ли город гибели - неизвестно, в «Медном всаднике» - не обречен. Это художник Олешкевич его обрек; Пушкин же показывает, что наводнение закончилось, Нева вошла в свои берега и столичная жизнь продолжается, как ни в чем не бывало. А вот то, что странник обречен - показано недвусмысленно: повествование обрывается, и цифра пять (V) перед пятой частью не поставлена; вместо нее черта, что означает - жизнь кончена. Сама лексика, сочетание слов (скорей > верный путь > тесные врата) создает такую интонацию, что, если не принимать ее за иронию - да к тому же воспринимать стихотворение, как пушкинскую исповедь - то поэт, стремясь «к Сионским высотам», написал странное стихотворение. Сатирическое отношение к герою, своему двойнику, рождается у Пушкина из понимания трагической неизбежности достигать свободу и духовное спасение именно в цепях и оковах несвободы. Видимый глазу «верный путь» профанирует недостижимую Истину в пушкинском стихотворении.
Модель Пятикнижия как конструктивный принцип
Пушкин разделил свое небольшое стихотворение (76 строк) на пять частей. «В дошедших до нас рукописях “Странника”, - пишет Д. Д. Благой, - поэт обозначил цифрами только первые четыре его части. Между четвертой и пятой частями, дошедшими до нас только в черновой рукописи, цифры 5 нет, но имеется, очевидно, соответствующая ей разделительная черта. Поэтому в академическом издании Пушкина цифра пять, по существу, поставлена правильно, хотя, поскольку в рукописи ее нет, ее следовало бы дать в угловых - редакторских - скобках» [3, с. 58, прим. 18]. Убранная редакторами разделительная черта и проставленная римская цифра V явились результатом не решенного вопроса о пушкинском принципе деления стихотворения на пять частей. М. Л. Гофман еще в 1922 г. пытался решить этот вопрос и назвал каждую из пяти частей стихотворения «отрывками» [6, с. 389-390]. По мнению Благого, считать их отрывками нельзя, так как «они полностью - без всяких разрывов - воспроизводят ход повествования в подлиннике» и не соответствуют членениям Беньяна [3, с. 55].
Не согласился Благой и с заголовком «Отрывок», данным В. А. Жуковским. в посмертном издании сочинений Пушкина. По мысли Благого, дата под перебеленным автографом «Странника» - «несомненный знак того, что свою работу над переложением Беньяна поэт не намеревался далее продолжать» и предназначил в таком виде к опубликованию [3, с. 55]. Знал ли Жуковский, что пушкинское стихотворение связано с циклом Мицкевича «Отрывок»? Ведь если Жуковский назвал «Cтранника» «Отрывок» из-за того, что «Путь паломника» Беньяна был длинной повестью, а Пушкин использовал только фрагмент, то он мог бы сохранить пушкинское название, а слово «отрывок» приписать в виде пояснения. Таким образом, не исключено, что Жуковский знал о диалоге Пушкина с Мицкевичем в «Страннике».
Тема пушкинского стихотворения (как и сочинения Беньяна) - духовное спасение, обретение обетования в зависимости от того, что было предсказано эсхатологическим пророчеством. Поэтому деление стихотворения на пять частей связано с Писанием и, в первую очередь, ассоциируется с первой частью Библии, Пятикнижием Моисея. В «Страннике» речь идет о пути из рабства к Свободе. Это разговор о «цепях» (скрижалях Закона) и свободе духа (Новом Завете), и «чтение книги» из «Отрывка» здесь «как бы проходит критическое испытание» [22, с. 241]. Пушкин показал неверный путь к Свободе, противоречащий его пониманию Библии. Верный путь он показал в «завещательном» Каменноостровском цикле, посвященном Новому Завету и состоящем из четырех стихотворений (потенциально семи). «Странником» же поэт «намеревался открыть свой “духовный цикл”», по словам Долинина [11, с. 37].
Эсхатологическое пророчество было изложено в «Олешкевиче», шестом стихотворении семичастного «Отрывка». После него и слова «конец» (после разделительной черты?) (2) шли слова: «Этот отрывок русским друзьям посвящает автор». Следующая часть, исполняющая роль эпилога и возвещающая благую весть о вольности друзьям из «Московии», живущим в царских оковах, резюмировала авторскую позицию и была написана от имени Мицкевича.
В рукописи «Cтранника» после четвертой части цифры V не было, а была разделительная черта. Если следовать предложенной гипотезе о Пятикнижии, как структурном принципе стихотворения, то пушкинская пятая часть должна была, по задумке поэта, в какой-то главной мысли противоречить сути пятой книги Пятикнижия и выявлять, таким образом, авторскую позицию. Последняя книга Пятикнижия, Второзаконие (буквально - «повторный закон»), вкратце повторяет свод ветхозаветных законов и дополняет новыми подробностями события, о которых рассказывалось в предыдущих книгах. В отличие от других четырех книг Пятикнижия, Второзаконие написано от первого лица (за исключением немногочисленных фрагментов) и имеет характер прощальной речи пророка Моисея по выходе из Египта, как предсмертного завещания (наставления) мудрого и опытного вождя, наделенного вдохновением свыше, своему народу, родившемуся в рабстве или в пустыне и стремящемуся достигнуть свободы и обетованной земли (у Беньяна земля обетования - Сион, духовный Сион, Церковь).
Пушкинская пятая часть описывает, как и третья часть, реакцию семьи, а также друзей, приятелей и соседей на поведение героя. Эта пятая часть, действие которой разворачивается на площади, исполняет роль эпилога, в котором герой никакой прощальной речи произнести не может. Он охвачен жаждой бессмертия и личного спасения и под призывный крик детей и жены, брань и смех приятелей «спешит перебежать городовое поле». (У Беньяна: «он, не обращаяся, тотчас заткнул уши свои, крича жизнь, жизнь, жизнь вечная! (II Петр. 1, 19)» [Цит. по: 3 с. 74]). Странник не только обрывает предыдущий путь и приносит горе «своему народу», который для странника в данном случае его семья, приятели, друзья, но оказывается и посмешищем в их глазах. Поэтому достигнуть свободы и обетованной земли (взойти на Сион) страннику не удастся: путь к свободе выбран в ослеплении, а не в прозрении.
Если бы Пушкин спорил с Беньяном, то можно было бы сказать, что поэт создает диалогически рожденный ответ на возможность спастись путем бегства «из города повреждения [“души пронзенной”] к Горе Сионской» [Цит. по: 10]. «Перебежать городовое поле», затыкая уши на призывы жены и детей - не выход: пушкинская сцена побега смехотворна! Но Пушкин адресует мотив побега не в XVII век Беньяну, а к разорванным цепям и оковам «мицкевичского подтекста».
«Цепи» - это эмблема в гражданской поэзии первой четверти XIX века. «Оковы» и «цепи» символизировали рабство, порождающее атмоферу духовного «разврата» («Рима») и проектировались на «современный смысловой план» [1, с. 75]. Например, в пушкинском юношеском стихотворении «Лицинию» (1815): «О Рим, о гордый край разврата, злодеянья! Придет ужасный день, день мщенья, наказанья» [23, I, c. 98-99]. Или в стихотворении А. Полежаева «Цепи» (1828): «Cтремлюсь, в жару ожесточенья, Мои оковы раздробить И жажду сладостного мщенья Живою кровью утолить!» [Цит. по: 21, с. 97]. Разрыв цепей означал обретение свободы ценой справедливого мщения или трагической гибели героя.
«Цепи» и «оковы» в «мицкевичском подтексте» также символизируют рабство - отсутствие политической свободы и деспотию в России. Обращаясь к «русским друзьям», Мицкевич пишет, что когда он «был в оковах», он «хитрил» (а не служил деспоту). Поэт предупреждает, что упрек русского (на правду о России в «Отрывке»), будет воспринят им, как лай пса, который так привык к своему «ошейнику» («цепям» в переводе Н.П. Огарева), что кусает руку того, кто пытается освободить его.(3)
Но в «Cтраннике» «рабство» благостнее, чем побег в никуда. Как Пятикнижие является первой и составной частью Библии - единой исторической картины мира, так и «Cтранник» является первой частью пушкинского «чтения книги» о пути из рабства к Свободе. Странник этого пути не одолел: узнав в «долине дикой» о предстоящей гибели «города» и суде, он погрузился в скорбь и, послушавшись указа юноши, совершил гибельный побег на «некий свет», полагая, что разорвав существующие связи («цепи» или «оковы»), он найдет путь к «блаженной вечности» Нового Завета. «Поэзия действительности» лежит в основе сюжета и структурного построения «Странника». Действительность же говорит Пушкину, что разрывание «цепей» и бунт бессмысленны и побег от своих обязанностей не принесет истинной и желанной Свободы.
«Мицкевичский подтекст» на беньяновской основе
Дмитрий Благой пришел к выводу, что больше всего Пушкина привлек к произведению Беньяна революционно-окрашенный настрой автора, так как поэт отбросил полностью ссылки Беньяна на тексты Священного писания, устранил имя пилигрима Христианин (Christian), слово «пилигрим» заменил на «странник», евангелиста (Благовестителя) - на просто юношу. Но сохранил «ту, говоря словами самого Пушкина, “народную одежду” - национальный и исторический колорит - его повести, которая делает ее характернейшим произведением английского XVII века - столь привлекавшей Радищева и безусловно интересовавшей Пушкина эпохи пуританской революции, Кромвеля, Мильтона» [3, с. 59].
Благой приводит в пример восприятие «Странника» Достоевским, которому в музыке «странных стихов» «Странника» слышался воинственный огонь и мистический дух северного протестантизма («Пушкинская речь», 1880). Но сколько бы воинственный и мистический дух ни был свойственен эпохе английской революции XVII века, фрагмент из первой части повести Беньяна, использованный Пушкиным, имеет к нему весьма отдаленное отношение. Пушкинский же «Странник» по сути не имеет никакого отношения к Беньяну. «Мицкевичский подтект» дает возможность с другой точки зрения посмотреть на стихотворение и потому по-другому увидеть героя и объяснить, почему «Путь паломника» вызвал интерес Пушкина, создавшего ярко сатирического странника.
На интерес Пушкина именно к Беньяну повлияла родственность поэтики и этики аллегорической повести «Путешествие пилигрима в небесную страну, представленное наподобие сновидения» [3, c. 50, прим. 2] «Отрывку» и отдельным сценам «Дзядов» III Мицкевича. У польского поэта, как и у Беньна, аллегорическое толкование текста Библии - основной способ видения мира, а конкретные картины накладываются на символические смыслы с целью развенчать зло и указать путь к свободе, как к духовному спасению. Поэтому мотив пилигримства - главный у Мицкевича, как и у Беньна. Книга пуританского проповедника была выпущена в новом издании в 1830 г. и была популярна. Она получила высочайшую оценку известного английского критика и историка Макколея. О рецензии Макколея писали Долинин и Благой.
Макколей в Edinburgh Review поставил труд Беньяна в один ряд с «Потерянным раем» Мильтона, а Вальтер Скотт в Quarterly Review (1830) выразил уверенность в том, что «рекомендованный вкусом и критическим разбором м-ра Саути, этот давний любимец простолюдинов получит теперь хороший прием и у высших классов». Долинин отмечал, что «Пушкин мог обратиться к ”Пути паломника” в связи с изменением литературного статуса этой книги в западно-европейском, и прежде всего, английском читательском и критическом сознании после того, как вышло в свет новое издание повести с большим вступительным очерком поэта-лауреата Р. Саути» [11, с. 34].(4)
В своей рецензии Макколей назвал Беньяна самым выдающимся из представителей аллегорической литературы и подчеркнул, что это «почти единственный писатель, который когда-либо придал абстрактному интерес конкретного». Если у многих писателей люди подменялись олицетворениями, у него, наоборот, «олицетворения становились <...> людьми». Макколей считал художественные достоинства повести Беньяна «величайшим чудом». «И это чудо, - добавлял он, - произвел медник» [Цит. по: 3, с. 52].
«Медник»(5) - потому что Беньян был сыном деревенского лудильщика, медника, и сам был лудильщиком до того, как стал ревностным проповедником пуританского учения. После восстановления монархии Стюартов (она была упразднена указом английского парламента 1649 г. во время Английской революции, провозгласившей Англию республикой), Беньян провел много лет в тюрьме, но не отрекся от пуританской доктрины. Повесть «Путь паломника» была начата в тюрьме. Аллегории в книге Беньяна обрели черты действительности.
Пушкин отрицательно относился к тому, что литература перестает быть целью и становится средством для достижения политических целей [23, VII, с. 272], и то что восхитило английского критика, могло вызвать негативную реакцию у русского поэта, попав в болевую точку его восприятия современной тенденции в литературе. Выдающийся поэт Мицкевич в «Отрывке» использовал тот же аллегоризм как метод осмысления действительности для декларации политических идеалов гражданской свободы. Переворачивая естественный порядок жизни, он одушевил памятник и обратил образный библейский язык на реальную жизнь и людей, чтобы обличить неверных (Россию) и поддержать праведных (Польшу). На одухотворение статуи Пушкин уже ответил «медным всадником», сошедшим с постамента, однако, вероятно, не изжил внутренний конфликт с «олицетворениями, становящимися людьми».
В «Страннике» герой становится «пророком» апокалиптического знания исторического процесса. Но, как показал Эндрю Кан, достоверность пророческого знания «пророчествующего странника» поставлена Пушкиным под сомнение [13, с. 244]. Точнее, Пушкин насмехается над представлением, что Божественное знание так просто, ни с того ни с сего, cнизошло на героя и он стал пророком. Моменты откровения даются поэту в редкие минуты благодати. Не случайно в «Страннике» нет мотива благодати, а есть мотив «великой скорби», тот же, что и в «Пророке» (в первой редакции 1826 г.). Поэт в «Пророке», «великой скорбию томим» [24, III, с. 578], был преображен в пустыне, прежде чем у него «отверзлись вещие зеницы» и «Бога глас» призвал его исполниться Божественной волей и «глаголом жечь сердца людей» [23, II, с. 304]. Странник же без всякого на то основания воплощает собой чужое пророческое слово о гибели «города».
Вычислением будущего с помощью символического языка библейских метафор и предсказаний библейских пророков Беньян и Мицкевич, пилигрим и «кудесник» Олешкевич связаны в единую ауру пушкинского негативного восприятия. (6)