Странник
Науменко Галина Абрамовна
доктор философских наук
Образовательный центр
Санкт-Петербург, Россия
Аннотация
Объектом исследования является стихотворение А. С. Пушкина «Странник». Предметом исследования - «мицкевичский подтекст» как ключ к прочтению стихотворения. Цель исследования состоит в попытке обосновать гипотезу, что стихотворение «Cтранник» было создано в диалоге с польским поэтом Адамом Мицкевичем, в выявлении «мицкевичского подтекста» и в литературоведческом анализе пушкинского стихотворения при сопоставлении его с шестым стихотворением «Отрывка» из поэмы «Дзяды» III, а также с фрагментом из «Пути паломника» Беньяна, на который опирался Пушкин. (Стихотворение «Олешкевич» и «мицкевичский подтекст» - это источник и импульс для пушкинского слова, а первая часть повести Беньяна - канва, язык общепринятых религиозных схем). В основе исследования положен метод "пристального чтения" «Странника» в контексте творчества Пушкина 1833-1836 гг. и интертекстуальный анализ текстов Пушкина, Мицкевича и Беньяна. Исследование включает в себя обращение к известным анализам-интерпретациям пушкинского стихотворения. Диалог Пушкина с Мицкевичем, и шире - с Западом, повлиял на то, что христианская тема в творчестве Пушкина последних лет оказалась укорененной в конфликте Запада и Востока (России), сформулированного Мицкевичем в «Отрывке» с карательно-христианских позиций. Стихотворение «Странник» (1835) является поэтическим ответом на тему «чтения книги» (Священного Писания) у Мицкевича и первой частью пушкинского «чтения книги» о пути из рабства к Свободе. Пушкин показал не «верный путь» к Свободе, противоречащий его пониманию Нового Завета. что подтверждает конструктивный принцип деления стихотворения на пять частей (модель «пятикнижия»). «Верный путь» он показал в «евангельском» Каменноостровском цикле (1836), созданном в тесном соприкосновении со «Странником». В «Страннике» поэт не был «готов» «к суду», а в стихотворении под цифрой VI «Из Пиндемонти» он предстает на «суд» со своей искренней речью.
Ключевые слова: Пушкин, Беньян, Олешкевич, Мицкевич, пророк, подтекст, Пятикнижие, спасение, свобода, Отрывок
Abstract
The object of the research is a poem “The Wanderer” by A.S.Pushkin The subject of the research is Mickiewicz's implication as a key to the poem's understanding. The purpose of the research is to prove the hypothesis that the poem was written in the dialogue with the Polish poet Adam Mickiewicz, to find Mickiewicz's implication and to perform the literary analysis of Pushkin's poem by comparing it with the sixth poem “The Passage” from the poem “The Dziady” III and with an extract from “The Pilgrim's Progress from This World to That Which Is to Come” by Bunyan to which Pushkin referred to. (The poem “Oleszkiewicz” and Mickiewicz's implication are the sources and impulses for Pushkin's word and the first part of Bunyan's poem is a canvas, the language of the generally accepted religious schemes). The research is based on the method of “careful reading” of “The Wanderer” in the context of Pushkin's work in 1833-1836 as well as an intertextual analysis of the texts by Pushkin, Mickiewicz and Bunyan. The research includes references to well-known interpretations and analysis of Pushkin's poem. The dialogue between Pushkin and Mickiewicz, and wider - a talk to the West, resulted in the fact the the theme of Christianity in Pushkin's work of the last years became key in the conflict between the East (Russia) and the West. That conflict was shown by Mickiewicz in his “Passage” from the Christian punitive point of view. The poem “The Wanderer” (1835) became is a poetic reply on the theme of “reading the Book” (the Holy Scripture) that we can find in Mickiewicz's work and also the first part of Pyshkin's “Reading the Book” about the way from slavery to the Liberty. Pushkin showed a wrong way to the Liberty which contradicts his understanding of the New Testament. It is proved by the constructive division of the poem into five parts (the Pentateuch model). He showed “the right way” in his “evangelic” Kamennoostrovskij cycle (1836) which was created in the tight connection with “The Wanderer”. In “The Wanderer” the poet was not ready for “the Court”, but in the poem number VI “From Pindemonte” he appears at the Court with his speech.
Keywords: Pushkin, Bunyan, Oleszkiewicz, Mickiewicz, prophet, implication, the Pentateuch, salvation, liberty, Passage
Попытка смеха
В 1835 г. Пушкин написал небольшое стихотворение «Странник», опирающееся на фрагмент длинной аллегорической повести «Путь паломника» Джона Беньяна (John Bunyan). Тема «Пути паломника» и «Странника» - христианское спасение. На «чужом» беньяновском слове Пушкин построил свою «поэзию действительности», с другим центральным конструктивным принципом и другим героем - странником. Пушкинское стихотворение написано от первого лица и звучит, как исповедь (так оно чаще всего воспринимается), но это обманчивое впечатление. Автор только прикидывал на собственную личность ощущения странника и ни в коем случае не желал бы перенести на себя путь литературного героя. Вернее, Пушкин мог бы стать странником, если бы он сделал такую же глупость, как его герой, и совершил побег из тесного круга семьи в неизвестность. Тогда бы он превратился в смехотворного искателя «тесных врат» спасения, как и странник.
«Странника» обсуждают обычно как серьезное, религиозное стихотворение поэта. Стихотворение было рождено действительно серьезной ситуацией - моментом сомнения Пушкина в себе, в своей правоте. Пушкин, по-видиммому, в какой-то момент предположил, что Адам Мицкевич и те друзья, знакомые, кто критиковал его за приятие имперского Петербурга, за службу царю и прорусские стихи в брошюре «На взятие Варшавы» (усматривая во всем этом моральное падение поэта), имели на то свои веские основания, и ему, чтобы сохранить честь, необходимо оставить службу и двор, удалиться в пенаты, где он сможет на свободе в уединении творить и жить, размышляя о Боге и т. д. («Пора, мой друг, пора…», 1834). Его истинным прозрением стало понимание, что эти планы, как бы поэтичны и желанны они ни были - несостоятельны и даже безумны. Пережив сомнение, поэт создал пародию на себя - каким он мог бы стать, если бы действовал в соответствии с теми понятиями о духовном спасении, которые Мицкевич утверждал, а он, Пушкин, воспринял - на какой-то миг всерьез - и подал царю прошение об отставке.
Сюжет « Странника »
Если посмотреть на сюжет стихотворения, то странник вдруг мистически верит, что высший смысл иного мира подал ему знак о нем и предстоящих делах в этом мире (город обречен на скорую гибель за грехи) и что ему необходимо следовать этому мистическому чувству, как откровению. Герой становится невменяемым; его охватывает «великая скорбь», он теряет сон, плачет и стенает, пророчествуя гибель городу: «горе, горе!». «Духовный труженик», он мучит домашних криками и ничего на духовном плане не делает, а «унынием изнывает». Он бесцельно бродит, со страхом озираясь вокруг. Вдруг он видит «юношу, читающего книгу», которого из-за книги и тихого взора принимает за носителя высших истин. Странник не замечает, что юноше непонятно, почему он так жалок, что юноша сам не знает дорогу на «свет»: «Не видишь ли, скажи, чего-нибудь [?]». О гибели города странник юноше не говорит (наверное, предполагая, что юноша и так знает, из «книги»). Наоборот, говорит, что он один «обречен», только ему «жребий злобный» дан. Юноша советует ему бежать. Куда? Страннику кажется, что он видит «некий свет». Юноша, указывая ему «перстом» вдаль, говорит. «Иди ж <…> Пока ты тесных врат [спасенья] не достиг, Ступай!»». У юноши и странника есть общий язык - аллегорий, и один указательным перстом реализует аллегорию Благовестителя, а другой реализует указание «узреть» то, что оком узреть нельзя.
Аллегорическим представлениям странника противопоставлен мир его семьи, как больному началу - здравомыслящее. И как бы обыденны и жестоки ни казались слова его «домашних» («Они с ожесточеньем меня на правый путь и бранью и презреньем старались обратить» [ст. 33-35]), «они» показаны Пушкиным, как норма, а «я» - как безумец.
Пушкин сатирически изобразил все происходящее со странником, как будто бы, запечатлев «души пронзенной муки» и побег, хотел понадежнее уберечь себя от подобной катастрофы. Он отчасти пародировал апокалиптические предчувствия мистика, охваченного скорбью и полагающего, что он соблюдает Божью волю; гротескно сравнил метания и истошные вопли героя с выходом из берегов мятежной стихии, побег из города - с представлением о спасении, озарение слепца - с умопомрачением. Поставив под беловиком стихотворения дату «26 ию 1835 г.» (1), поэт отметил год со дня подачи царю прошения об отставке - у него был глубоко личный повод обратиться к теме «странника».
К интерпретациям «Странника»
Написанный за год до Каменноостровского цикла (но переписанный набело в 1836 г., примерно тогда же, когда создавались каменноостровские стихотворения) «Странник» приобрел репутацию одного из самых религиозных стихотворений Пушкина, в котором запечатлелись чувства самого поэта.
П. В. Анненков в «Материалах для биографии А. С. Пушкина» (1855) писал, что «Странник» является первым образцом «религиозного настроения духа в Пушкине, начиная с 1833 года». «Стихотворение это, составляющее поэму само по себе, открывает то глубокое духовное начало, которое уже проникло собой мысль поэта, возвысив ее до образов, принадлежащих, по характеру своему, образам чисто эпическим» [2, c. 386]
В советское время «Странник» чаще всего воспринимался как исповедь поэта, у которого нет и не может быть общего языка со своей средой. По словам Я. Л Левкович, в стихотворении изображен побег, впервые как безумие, но это «безумие мнимое», так как поэт «отвергал общепринятый стереотип мышления и поведения» [14, c. 184]. Для Д. Д. Благого, автора подробного исследования «Странника», определяющим моментом было соотнесение стихотворения с прозаическим текстом английского писателя-проповедника Дж. Беньяна, указанным Пушкиным как источник стихотворения («Из Bunyan»), и с включением «Странника» вместе с другими произведениями в контекст жизни Пушкина [3, c. 50-74]. Н. В. Измайлов рассматривал стихотворение как одну из «лирических медитаций» Пушкина в 1830-е годы на тему отношения выдающейся мыслящей личности («будь это полководец, поэт, политический деятель, как Радищев, или непризнанный пророк, изображенный в “Страннике”») к окружающему его обществу, о месте этой личности в историческом процессе, о непонимании обществом значения и роли одинокой личности. Cтранник - это «непризнанный пророк», «одинокий борец против тяготящих его общественных условий», по словам Измайлова [12, c. 25].
И. З. Сурат в статье 1995 г. обращалась к «Страннику», как к стихотворению, в котором нашло выражение личное состояние поэта. Здесь, по словам Сурат, впервые «остро прозвучала» у Пушкина «тема личного спасения», «неготовность к суду» в связи с мыслью о скорой смерти, и герой «устремляется на поиски “тесных врат спасенья”». Сурат пишет, что «в контексте Каменноостровского цикла набросок “Напрасно я бегу к сионским высотам...” - воспринимаемый как автоцитата, прямая отсылка к “Страннику” - есть жест глубокого отчаяния и обреченности духовного порыва». По мнению исследовательницы «“сионская высота”, вожделенная для героя “Странника”, безнадежно недостижима для героя каменноостровского стихотворения» [25, с. 208].
Кажется только Е.А Тоддес и оксфордский славист Эндрю Kан (Andrew Kahn) обратили внимание на ярко выраженную насмешку Пушкина над своим героем - на сатирическое звучание стихотворения.
Эндрю Kан в статье, посвященной «Cтраннику»(Pushkin 's Wanderer Fantasies, 1999), пиcал о всепроникающей иронии поэта, снижающей беньяновские аллегории и религиозность, и о самоиронии автора по отношению к своим более ранним странникам на фоне возвышенного представления о поэте в «Пророке». Иронический «Cтранник», по мнению Кана, подводит всему этому итог. Пушкин намеренно окутывает тайной то, что стало причиной скорби героя в самом начале стихотворения: то ли это пророчество, то ли сон, то ли воспоминание. Таким образом, «чтение» становится единственным источником пророчества. Трагедия странника в его наивности: cтранник слепо верит юношеской книге(the youth 's book). По мнению исследователя, самоирония Пушкина направлена в первую очередь на собственный романтизм 1820-х гг. и романтику изгнанничества [13, c. 225-247].
Е. А. Тоддес в статье «К вопросу о каменноостровском цикле» (1983) выразил уверенность, что герой пушкинского «Странника» профанирует поведение истинного христианина в отличие от лирического героя стихотворения «Отцы пустынники и жены непорочны...». По мысли Тоддеса, «Странник» и входящее в Каменноостровский цикл стихотворение «Отцы пустынники и жены непорочны», «описывают противоположные варианты поведения христианского “я”. В одном случае - норма поведения верующего: осознание себя “падшим” и обращение к молитве; в другом еретическое отклонение от нормы, самостоятельное мистическое толкование догмата. В “Отцы пустынники и жены непорочны...”, “я” повторяет древний сакральный текст <…> в “Страннике” происходит профанический духовный бунт» [26, c. 31].
А. А. Долинин не согласился с оценкой Тоддеса. По словам исследователя, Пушкин в «Страннике», как и Беньян, как и Данте в «Божественной комедии», метафорически описывает переломный момент, в который человек «внезапно чувствует движение сердца своего» (Долинин использует цитату переводчика Беньяна), так как «внезапно в нем сказалось начало Божьей Благодати». Через ниспосланную благодать герой понял, что он грешен, находится «в беднейшем своем состоянии, приведен к Иисусу Христу и отдален от суеты» [11, c. 36].
Религиозная модель как конструктивный принцип
пушкин стихотворение странник
Долинин предложил посмотреть на конструктивный принцип «Странника», как на следование Пушкиным традиционной для религиозных текстов модели и символике. В статье «Испанская историческая легенда в переложении Пушкина» (1987) он описал модель, которой, по его мнению, следует пушкинский герой. Мифо-поэтическое ядро этой модели таково: (1) Обращение: духовный кризис и отказ от привычного modus vivendi; (2) Промежуточная, «лиминальная» стадия: осознание себя падшим, отъединение от мира и уход в себя; (3) Толчок извне: божественное откровение, чудесное событие, чтение сакрального текста; (4)заключительная стадия обращения: обретение целостного религиозного сознания [10].
Пушкин, однако, в моей интерпретации, строит сюжет «Странника», зная о подобной модели в религиозных или литературных текстах, но не следуя ей. В отличие от Беньяна (писателя XVII века из народа), поэт не дает ни малейшего намека на то, что странник приведен к Иисусу Христу или что его «великая скорбь» может быть следствием благодати. В тексте пушкинского стихотворения ни о какой греховной жизни героя до объятия скорбью не говорится. Так строится сюжет у Беньяна, но не у Пушкина. Вместо благодатного «толчка извне» и «божественного откровения», странник получает сначала некоеоткровение, а затем указание идти на «некий свет», который должен привести к «тесным вратам» спасения. У Пушкина тихий «юноша, читающий книгу», не соответстует аллегорической фигуре Благовестителя (евангелиста) у Беньяна и никаких благих вестей страннику не передает. А «тесные врата» в стихотворении представлены как раз домом героя, из которого он, измучив домашних жалобами и воплями, убегает на «верный путь». «Верный» на фоне брошенных детей и жены - откровенная пародия (у Пушкина - но не у Беньна!).
Поэт создает пародию, в основе которой его реакция на инвективы Мицкевича из стихотворного цикла «Отрывок» (“Ustкp”) и на пророчества о гибели. Мицкевич построил свой цикл, используя Откровение Иоанна Богослова как модель, а тексты Ветхого и Нового Завета как ключ, чтобы сказать правду о России и ее будущем. Польский поэт ответил библейскими пророчествами и на пушкинский упрек «клеветникам России», что они «не читали сии кровавые скрижали» [23, III, с. 209]. Олешкевич «читает книгу», или «книги» [20, c. 140], и произносит пророчества о гибели города - Петербурга, воплощения Российской империи.