Вот как Ю. Андропов описывает возвращение карело-финской молодежи к национальным истокам в противовес западному буржуазному влиянию в 1943 г.
«У нас сейчас как-то не принято петь народные песни. Мы поинтересовались на одном из предприятий поселка Сегеж, какие народные песни знает молодежь. Опросили многих. Но только двое ответили, что знают песню о Ермаке и песню о Стеньке Разине (и то не целиком!). Замечательные песни народов нашей страны, воспевающие ратные подвиги богатырей, прославляющие народную стойкость в борьбе против иноземных захватчиков, подчас молодежи вовсе неизвестны.
Еще хуже обстоит дело с народными танцами. Кое-где находятся мудрецы, склонные думать, что плясать русскую, камаринскую, гопака, карельскую кадриль вообще недостойно серьезных людей. Вот, мол, танго -- это совсем другое дело. Не потому ли на наших вечерах нередко царит нестерпимая скука?
Однажды на один из таких молодежных вечеров в избу-читальню пришел старый лесоруб. Долго сидел он, глядя па семенящих и толкающихся ребят, увлеченных фокстротом. А потом подошел к гармонисту, подмигнул ему и сказал:
-- А ну, резани нашенскую! Да порезвее!..
Собрали круг. Старик замечательно сплясал, за ним пошли и молодые. Получилось хорошо. Старик, разгоряченный танцем, стоял в стороне и, укоризненно покачивая головой, говорил:
-- Давно бы так... А то гляжу на вас и прямо молодости не вижу.
В ряде районов республики мы провели семинары организаторов песни и пляски. На эту необычную учебу молодежь собралась из колхозов, с лесопунктов. Многие, должно быть, приготовились слушать доклады. И вдруг вместо лектора пришел баянист с руководителем из Дома культуры. Сначала некоторые смеялись, но потом все были довольны.
Чтобы популяризировать народные и советские песни, мы советуем комсомольским работникам ездить в села с патефоном. Сначала это казалось несколько странным: пристало ли секретарю райкома являться на молодежные собрания с патефоном и пластинками? Книжки, свежие газеты, плакаты -- это понятно. Но патефон.
Однако сельская молодежь самым искренним образом приветствовала это начинание. И комсомольские активисты увидели, что ничего зазорного в нем нет.
В Лоухском районе в избах-читальнях и красных уголках отсутствует радиотрансляция. Молодежь хочет послушать песню, выучить ее, а как это сделаешь? Дело дошло до того, что, услышав начало песни „Ты ждешь, Лизавета", девушки сами присочинили окончание.
И вот в село приехал инструктор райкома, привез патефон, пластинки. Молодежь с жадностью слушала народные песни, записывала слова. Теперь песни поют, их несут из села в село.
В Беломорском районе комсомольцы вместе с работниками Дома культуры восстанавливают хор поморов. Кое-что делается и в других районах. Но всего этого, конечно, явно недостаточно. Мы должны восстановить в правах традиционные народные игры, пляски, гулянья. Должны привить молодежи любовь к народной песне, к народным видам спорта» [Андропов 1983: 29--30].
Строго говоря, нельзя понимать подобный дискурс как банальную и формальную реализацию социального заказа -- будь то сталинская или брежневская эпоха. Скорее, это константа советской лингвокультуры всего ХХ в. Это рефлектируют сами политики.
«Есть определенная закономерность в том, что у самых истоков действительно крупных, этапных явлений общественной жизни рождаются проблемы, которые как бы не стареют. Не стареют даже тогда, когда их успешное разрешение в тот или иной период уже наложило неизгладимый отпечаток на ход исторических событий. Проходят годы, сменяются поколения, а проблемы эти по- прежнему волнуют людей, требуют все нового напряжения творческой мысли, вызывают жаркие споры внутри партии.» [Черненко 1984: 495].
40 лет спустя, после повествования Ю. В. Андропова, в программном докладе на Пленуме ЦК КПСС 14 июня 1983 г. снова явно прозвучала личная озабоченность руководителя страны о культурно-духовном облике человека первого в мире социалистического государства. Эта озабоченность также есть фрагмент автопортрета -- культурного автопортрета политика. Это у него, политика, есть гражданская позиция, партийный подход, идеалы, благородство жизненных целей, идейная убежденность, трудолюбие и мужество и под.
«Исходной в творчестве художника была и остается его гражданская позиция. Лишь партийный подход помогает постигать ведущие тенденции современности. Истинный талант не отгораживается от жизни, не допускает ни лубочного приукрашивания действительности, ни искусственного выпячивания теневых явлений.
Но, чего греха таить, бывает и по- другому. На экране или под пером некоторых авторов на первый план выступают порой лишь неудавшиеся судьбы, жизненные неурядицы, этакие развинченные, ноющие персонажи. А человек, особенно молодой, нуждается в идеале, воплощающем благородство жизненных целей, идейную убежденность, трудолюбие и мужество. И таких героев не надо выдумывать, они рядом с нами.
Вызывает беспокойство, что в некоторых произведениях допускаются отступления от исторической правды, например, в оценке коллективизации, проскальзывают „богоискательские" мотивы, идеализация патриархальщины. Встречаемся мы и с примерами, когда автор либо теряется перед сложными проблемами, либо пытается щегольнуть „нестандартным" их толкованием, а в итоге получается искажение нашей действительности. Таких явлений можно было бы избежать, если бы во всех коллективах журналов и издательств более решительно пресекались факты беспринципности, примиренчества, субъективистских пристрастий. В полной мере сказанное относится и к формированию репертуара театра и кино.
Не все удовлетворяет нас и в таком популярном искусстве, как эстрадное. Нельзя, например, не видеть, что на волне этой популярности подчас всплывают музыкальные ансамбли с программами сомнительного свойства, что наносит идейный и эстетический ущерб.
Более тщательно следует подходить к отбору зарубежной духовной продукции, которую мы получаем по культурному обмену. Ведь известно, что наряду с произведениями содержательными к нам попадают фильмы, пьесы, издания, музыка, для которых характерны безыдейность, пошлость, художественная несостоятельность. Нельзя забывать, товарищи, что здесь для нас на первом месте должен быть не коммерческий, а политический подход <...> » [Черненко 1984: 588--589].
Это действительно их личные переживания и тревоги, которые и Ю. В. Андропов, и К. У. Черненко желали передать адресату в надежде на его восприимчивость и нетерпимость к противоположному.
И Ю. В. Андропов, и К. У. Черненко тем самым манифестировали свою причастность к «великим теням» недавнего прошлого, овеянного ностальгическим туманом и на их глазах превращающегося в миф.
К тому же они помещали свою биографию внутрь биографии всей страны, т. е. каждого советского гражданина СССР.
«Здесь, в этом зале, собрались те, кто входит в штаб нашей партии, который восемнадцать лет бессменно возглавлял Леонид Ильич. Каждый из нас знает, сколько сил и души вложил он в организацию дружной, коллективной работы, в то, чтобы этот штаб прокладывал верный ленинский курс. Каждый из нас знает, какой неоценимый вклад внес Леонид Ильич в создание той здоровой морально-политической атмосферы, которая характеризует сегодня жизнь и деятельность нашей партии» [Андропов 1983: 205].
При этом у Ю. В. Андропова следует отметить более узкий диапазон этой включенности: исключительно 60-е годы, эпоха Л. И. Брежнева и сам Леонид Ильич. У К. Черненко этот диапазон шире: он позволяет себе включить в него М. И. Калинина и С. М. Кирова, Н. К. Крупскую и К. Маркса, и самого Ю. В. Андропова, а не только В. И. Ленина и Л. И. Брежнева [Черненко 1984: 341, 482, 576, 577, 584, 607].
«С. М. Киров считал, что без изучения местного опыта, без умения доводить дело до намеченного результата невозможно наладить живое руководство деятельностью партийных организаций. „Надо поставить дело так, -- советовал С. М. Киров, -- чтобы посылаемым людям давать конкретные задания: поезжай в районный комитет, поменьше командуй, поменьше изображай ревизора, а помоги работать, поделись опытом, помоги настроить дело и посиди, пока его не закончишь"» [Черненко 1984: 482].
В тексте дается ссылка на избранные речи и статьи С. М. Кирова 1912--1934 гг. Здесь следует напомнить о том, что именно в период правления К. У. Черненко был запущен очередной, так и не удавшийся, проект по полной политической реабилитации Сталина. В связи с этим укажем в качестве комментария, что впервые такой проект появился еще в начале правления Л. И. Брежнева в середине 60-х. Но первая информация об этом вызвала протестное движение, известное по таким документам, как «Письмо 25-ти» и «Письмо 13-ти» 1966 г. Это была реакция на торжественное заседание в Кремле 8 мая 1965 г., когда Л. И. Брежнев впервые после многолетних умолчаний под аплодисменты зала упомянул имя Сталина. Затем, в конце 1969 года, к 90-летнему юбилею Сталина, М. А. Суслов [2] организовал ряд мероприятий по его реабилитации и был близок к цели. Однако резкие протесты интеллигенции, включая часть, приближенную к властной элите, заставили и Брежнева, и Суслова свернуть кампанию [Медведев 1992].
Опосредованная и завуалированная форма саморефлексии позволяла в данном случае достичь очень высокой степени откровенности.
«Мне, как вашему депутату, особенно приятно, что трудящиеся Ступинского, Каширского, Серебряно-Прудского и Домодедовского районов вносят достойный вклад в общие трудовые усилия советского народа...» [Андропов 1983: 171].
Общественно-исторический миф всегда непосредственно ориентирован на коллективную и одновременно индивидуальную историческую память и представляет собой сильнейший регулятор общественного поведения при поисках ориентира для идентификации.
«Затем к присутствующим обратился Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю.В. Андропов.
Дорогие товарищи! Большое спасибо вам за теплую встречу. Я воспринимаю такое ваше отношение как аванс на будущее и постараюсь работать так, чтобы оправдать ваше доверие. Естественно, что это я отношу не к себе лично, а к Центральному Комитету и Политбюро. Спасибо вам за это...» [Андропов 1983: 223].
Разумеется, такое мифотворчество возникает вследствие того, что никакое общество не может существовать, если основная масса его граждан не готова подчиняться его законам, следовать его нормам, традициям и обычаям, если не испытывает удовлетворения от принадлежности к нему как к своему миру. Эта готовность имеет своим основанием еще более глубокую интенцию -- потребность в солидарности общественного коллектива. Здесь вновь можно обратиться в качестве примера к стенограмме встречи Ю. В. Андропова с московскими станкостроителями 31 января 1983 г. [Андропов 1983: 221--222, 229].
Это мы и наблюдаем в советском сообществе 80-х годов, эпохе прихода во власть Ю.В. Андропова и К.У. Черненко -- обществе, стремящемся к единению через прошлое. Потому что во всех этих «голых фактах» объективная информация о реальных действиях главы государства: Ю. В. Андропова и К. У. Черненко -- невольно совмещается с авторскими представлениями о наиболее выгодных перспективах и возможностях развития страны в годы их правления, о приемлемости последующего этапа ее истории и подобных вещах, подверженных периодическим изменениям и пересмотрам. По сути, речь идет о документальной реальности страны, отраженной в автобиографии.
Документальное в автореферентном дискурсе Ю. В. Андропова и К. У. Черненко. Автореферентный дискурс политика группирует вокруг себя множество явлений действительности. Таким образом возникает пограничное состояние, при котором жанровое разнообразие текстов, из которых конструируется «избранное», предполагает и определенную дозу вымысла, в чем мы могли убедиться выше, документальную основу, опирающуюся на пережитую реальность.
Так это прочитывается в Ответах на вопросы корреспондента газеты «Правда» в 1983 и в Ответах журналу «Шпигель» в 1983 году у Ю. В. Андропова [Андропов 1983: 250, 259]. Так же -- во многочисленных выступлениях К. У. Черненко: в Речи на встрече с избирателями Куйбышевского избирательного округа г. Москвы, в Речи на внеочередном Пленуме ЦК КПСС, в Речи на вручении орденов городам Фрунзе, Челябинску, Тбилиси [Черненко 1984: 303, 555, 241,338, 544].
Из речи К. Черненко при вручении городу Тбилиси ордена Ленина 29 октября 1982 г.: «А какие хорошие, добрые перемены городу приносил каждый послевоенный год! Я не хочу сказать, что все было ровно и розово. Собственно говоря, вы не хуже меня знаете о сложной политической работе, которую вам нужно было провести после известного постановления Центрального Комитета КПСС „Об организаторской и политической работе Тбилисского горкома Компартии Грузии по выполнению решений XXIV съезда КПСС“. Это была борьба за здоровый политический климат в республике, борьба, если угодно, за ее доброе имя, за ее честь. И коммунисты Тбилиси, всей Грузии во главе с товарищем Шеварднадзе хорошо справились с задачами, поставленными Центральным Комитетом КПСС. (Аплодисменты.)» [Черненко 1984: 545].
Здесь необходим краткий комментарий: речь идет о том, что начиная с 1972 г., когда Э. Шеварднадзе при поддержке Ю. В. Андропова стал первым секретарем ЦК КПСС Грузии, развернулась очередная борьба с коррупцией в республике, начавшаяся с чистки партийных рядов. Именно к этому призывало то самое постановление 1975 г., о котором упоминает К. У. Черненко. Подробнее он остановится на нем в статье для журнала «Вопросы истории КПСС» за 1975 г. «Некоторые вопросы совершенствования партийного и государственного аппарата» [Черненко 1984: 65 и сл].