Исходя из очерченных выше исследовательских предустановок, мы обращаемся в статье к таким аспектам нарратива, как автобиографическая парадигма Юрия Владимировича Андропова и Константина Устиновича Черненко, к их эго-памяти, к документальному и мифологическому в их автобиографиях.
Автобиографическая парадигма политика
Когда читатель берет в руки тексты Ю. В. Андропова или К. У. Черненко, первое, что приковывает внимание, -- это высокая степень обобщения в восприятии своей судьбы как части биографии целого поколения. Последнее же с неизбежностью ведет к эпизации описываемого.
Издание текстов Ю. В. Андропова начинается с его воспоминания о 40-х годах: «Вспоминаю первые дни войны. На одну пограничную заставу пришли девушки из соседнего села. Пришли в праздничных, парадных платьях и сказали: -- Мы будем с вами. Вместе будем отстаивать границу. Дайте винтовки: стрелять ведь вы сами нас научили.
И они сражались храбро и стойко, помогая бойцам отражать бешеный напор врага» [Андропов 1983: 21].
Напомним, что в июне 1940 г. Ю. В. Андропов был направлен на комсомольскую работу в образованную 31 марта 1940 г. Карело-Финскую ССР. 3 июня 1940 г. Ю. В. Андропов был избран первым секретарем ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР.
Ю. В. Андропов понимает, что смысловая, выразительная, говорящая сторона может быть изменена, потому что она принципиально незавершима, а память свободна в вечном преображении прошлого.
Опосредованная же и завуалированная форма саморефлексии при этом позволяет достичь очень высокой степени откровенности, что создает своеобразную нарративную маску. Как это постоянно происходит с К. У. Черненко. Дело в том, что основной этап его политической биографии -- это заведование с 1965 по 1982 г. общим отделом ЦК КПСС. Отсюда -- лейтмотив всех его тестов, которых было достаточно много: К. Черненко постоянно публиковался в ведущих пропагандистских журналах эпохи развитого социализма -- «Вопросы истории КПСС», «Международная жизнь», «Проблемы мира и социализма», «Коммунист». Лейтмотив в данном случае понимается по Б. М. Гаспарову [Гаспаров 1994: 28], как основной идейный фон всего письменного наследия К. У. Черненко, настойчиво повторяемый речевой оборот в его текстах. К. У. Черненко отождествляет себя с работой, со своим постом в партийной иерархии. Важнейшим элементом в этой деятельности была его (!) «работа с письмами трудящихся».
«Демократизм внутрипартийной жизни, советский социалистический демократизм находят свое яркое проявление в том, что Коммунистическая партия и Советское правительство во всей своей деятельности опираются на коллективный разум и мудрость народа, советуются с ним по всем вопросам, имеющим большое государственное значение. В последние годы партийные и советские органы все полнее учитывают и претворяют в жизнь высказанные на собраниях, митингах, в письмах предложения и пожелания коммунистов и беспартийных. Важнейшие из предложений и рекомендаций трудящихся учитываются Центральным комитетом партии при вынесении решений по тем или иным вопросам. В работе с письмами трудящихся в последние годы стало больше четкости, оперативности, деловитости...» (Из статьи в журнале «Вопросы истории КПСС 1971 года) [Черненко 1984: 32--33].
«Все вы, товарищи, хорошо знаете, какое большое внимание уделяет вопросам работы с письмами и устными обращениями трудящихся Центральный Комитет нашей партии <...>» (Из доклада на Всесоюзном совещании партийных работников 1980 года) [Чернеко 1984: 334].
В процессе повторения или варьирования этот лейтмотив не только вызывает устойчивые ассоциации у адресата, но и обретает особую идейную и идеологическую значимость. При этом учитывался опыт адресата, так как он был главным потребителем этого дискурса. В этом случае понимать слова К. У. Черненко следует как отчет о своей (!) работе.
Помимо этого, в автобиографическую парадигму органично включается сосредоточенность политиков на осмыслении собственной жизни, на описании становления себя как лидера, на стремлении осознать пройденный путь как целое, придать эмпирическому существованию оформленность и связность, делая повествование о своей жизни логичнее и целенаправленнее. Как, например, у Ю. В. Андропова.
«Близость фронта нас ко многому обязывает. И мы прилагаем все усилия, чтобы помочь нашим бойцам крепче бить врага <.> Весной для армии понадобились накомарники. Комсомольцы стали их изготавливать. Было объявлено соревнование. <...> Армии нужны маскировочные халаты -- комсомольцы шьют халаты. Летом наши комсомольцы взялись сделать для армии несколько тысяч колец к лыжным палкам. <.> К зиме комсомольцы республики взяли обязательство восстановить старое обмундирование бойцов.» [Андропов 1983: 24].
А К. У. Черненко по сути, как мы указывали выше, идентифицирует себя с деятельностью возглавляемого им органом ЦК КПСС: вначале в неопределенно-личном дискурсе, но постепенно переходя к дискурсу личному (от включенного «мы» к первому лицу «я»).
«Систематически и целеустремленно работает такой орган ЦК КПСС, как Секретариат <.> Регулярно проводятся заседания Секретариата ЦК, внимание которого сосредоточено прежде всего на подборе кадров и проверке исполнения принятых решений <.>» (Из статьи в журнале «Вопросы истории КПСС 1971 г.). -- «Недавно Секретариат ЦК КПСС, рассмотрев записку Общего отдела ЦК, принял постановление „О мерах по усилению контроля за сроками исполнения постановлений и поручений ЦК КПСС“. Я говорю об этом потому, что постановления майского Пленума ЦК относятся именно к такого рода документам.
В этой связи я хотел бы обратить ваше внимание на тот факт, что подготовительную работу к Пленуму ЦК КПСС можно по справедливости назвать концентрированным выражением всей сложившейся практики демократического подхода к подготовке и решению такого рода вопросов.» (Из выступления на пленуме Красноярского крайкома КПСС в 1982 г.) [Черненко 1984: 94, 519].
Особенно «прочувствованно» и «задушевно» звучит это «я» на личных встречах с адресатом, пусть и массовым. Например, в качестве кандидата в Верховный Совет СССР.
«Трудно подыскать такие слова, которые вместили бы все, чем я обязан своим избирателям, слова, способные выразить всю глубину чувства благодарности, которые мне хотелось бы высказать сегодня. Но есть простое и, на мой взгляд, задушевное слово -- спасибо, которое хочется сказать вам: спасибо вам, уважаемые товарищи и друзья, за высокое доверие, которое вы оказываете мне, за добрые чувства, за прекраснее слова, которые были сказаны в мой адрес, за теплую встречу.» [Черненко 1984: 226].
Это не столько обусловлено личностным субъективным восприятием, сколько освящено исторической ленинской традицией.
«Еще в первые годы Советской власти
В.И. Ленин подчеркивал, что аппарат управления -- ближайшие помощники партии в осуществлении ее политики, тесных связей с широкими массами коммунистов и беспартийных, в привлечении их к решению политических, хозяйственных, идеологических задач, в постоянном изучении социальных процессов, происходящих в стране» [Черненко 1984: 65].
Во всех случаях, когда К. У. Черненко цитирует ленинские мысли, он проецирует их на себя и на свою деятельность.
«Ленинский стиль партийной работы <.> Его основные черты -- <.> деловитость и организованность, тесная связь с массами, четко налаженный контроль, умелая работа с кадрами, коллективность руководства и другие.» [Черненко 1984: 123].
Так автобиографическую парадигму заполняют события, зафиксированные в его эго-памяти.
Эго-память политика. Ощущение себя как лидера ведет к рефлексии значительности собственного «я» по мере изложения событий во времени. Но оно же, время, ставит некий предел субъективности, так как не все можно выставить на суд адресата, не обо всем можно рассказывать откровенно.
«Недавно в ряде первичных комсомольских организаций нашей республики были проведены собрания с докладами, посвященными истории Карелии, истории совместной борьбы русского и карельского народов против иноземных захватчиков и поработителей. Какой огромный интерес у молодежи вызвали эти собрания! <.> Мы стараемся добиться, чтобы юноши и девушки, уехавшие из родного села в ремесленные училища, на работу в город, не порывали связи с земляками. Письма от земляков, ушедших на производство в город, в армию, являются могучим оружием воспитательной работы. <.> В нашей республике разбиты десятки новых спортивных площадок, цветники, отремонтированы общежития. Но все то, что мы уже сделали, мы рассматриваем только как начало большого и важного дела.» (это из статьи в газете «Комсомольская правда» 1943 г. [Андропов 1983: 27--28]).
А вот фрагмент из выступления К. У. Черненко на торжественном собрании, посвященном вручению ордена Красного Знамени пограничному отряду Краснознаменного Восточного пограничного округа в 1979 г.: «Разумеется, товарищи, я не собираюсь сегодня выступать перед вами с личными воспоминаниями. Но все же несколько слов о том времени я хотел бы сказать <.>. Вы знаете, что для Советской страны начало 30-х годов было непростым периодом, но его пафос состоял в наступлении социализма на всех направлениях государственного, хозяйственного и культурного строительства <.> Служба на границе была пределом мечтаний для нас, тогдашних комсомольцев. А когда мечта эта сбывалась, то молодежь стремилась оправдать высокое доверие и с честью до конца выполнить свой долг.» [Черненко 1984: 256].
Контекстуально дискурс К. У. Черненко вписывается в факт его биографии: в 1931-- 1933 гг. он служил в 49-м погранотряде пограничной заставы Хоргос в Казахской АССР; в период службы вступил в ВКП(б) и был избран секретарем парторганизации погранотряда.
«Для меня, бывшего пограничника, сегодняшнее событие волнующе вдвойне: именно в вашем пограничном отряде началась моя воинская служба, когда я добровольцем прибыл сюда в 1930 году.» [Черненко 1984: 255].
При этом следует отметить, что и Ю. В. Андропов, и К. У. Черненко в меньшей степени, чем, например, Л. И. Брежнев, приукрашивают свою роль в исторических событиях и «выпячивают» себя [Базылев 2017]. Отсюда изменение стиля, характеризующее дискурс Ю. В. Андропова и К. У. Черненко в отличие от дискурса Л. И. Брежнева и брежневской эпохи (особенно на фоне таких автобиографических текстов, как «Малая земля», «Возрождение», «Целина») в целом: стиль становится более документальным, сухим, повествовательным, реже прорывается субъективность изложения, исчезает разоблачительная традиция 60-х годов. В качестве иллюстрации сказанного можно обратиться к стенограмме встречи Ю. Андропова с московскими станкостроителями 31 января 1983 г. [Андропов 1983: 221 и сл.].
Помимо прочего, факт включения в избранные труды политического деятеля стенограммы такого рода также свидетельствует о том, что в начале 80-х годов меняется стиль дискурсивной практики политика: он становится, повторимся, стенографичен, политик все более начинает придерживаться бюрократического, нежели литературного стиля. При парадоксальной антонимичности лексической суггестивности текста.
«Важное условие успеха партийного руководства, -- говорил на XXV съезде КПСС товарищ Л. И. Брежнев, -- заключается в ленинском стиле работы. А ленинский стиль -- это стиль творческий, чуждый субъективизму, проникнутый научным подходом ко всем общественным процессам. Он предполагает высокую требовательность к себе и другим, исключает самодовольство, противостоит любым проявлениям бюрократизма и формализма» (из статьи 1976 г. «Некоторые вопросы ленинского стиля в работе КПСС») [Черненко 1984: 109].
Но это не отменяет традицию мифологического в автобиографии.
Мифологическое в автобиографии. Процитируем Ю. Андропова, фрагмент из его статьи 1942 г.: «Когда по инициативе ЦК ЛКСМ в республике создавался комсомольский лыжный батальон, нам пришлось выдержать буквально натиск добровольцев. Отбор в батальон был строгий. Брали только самых выносливых, самых здоровых, самых сильных лыжников» [Андропов 1983: 21].
Налицо субъективность. Но именно это придает словам Ю. В. Андропова в начале 80-х особую ценность в глазах адресата. Ему открывается авторское отношение к эпохе, воссоздается дух времени. Неважно, что воспоминания зачастую невозможно сопоставить с достоверными фактами. Степень правдоподобия является в этом случае единственным критерием истинности. Адресату предлагается смотреть на историческое событие «глазами документа» и «глазами политика». И это несмотря на то, что адресату кажется: факты из жизни политического лидера государства легко проверяемы по тем или иным документальным источникам.
Так же, как и в случае с К. У. Черненко, когда он выступает на встрече со своими избирателями в качестве кандидата в 1979 г.: «Перед отъездом в Кишинев я еще раз проанализировал выполнение ваших наказов и пожеланий, высказанных в период подготовки к прошлым выборам. Эти наказы, как вы помните, сводились в первую очередь к тому, чтобы мы и дальше развивали материальную основу, на которой вырастает коммунистическое общество, укрепляли и развивали нашу государственность, демократию, повышали материальное благосостояние народа, обеспечивали мир, чтобы спокойно можно было строить коммунизм. Помню я и о других ваших наказах: строительство больницы, жилья, некоторых культурных учреждений в Кишиневе. Думаю, товарищи, вы согласитесь со мной, что партия наша, которая опубликовала свою новую предвыборную программу, свое Обращение, может твердо заявить народу: все, что наметила партия перед прошлыми выборами, выполнено. <...> Каждый советский человек знает, что страна наша продвинулась вперед. Еще больше окрепли морально-политическое единство советского народа, всех наций и народностей СССР, сплоченность трудящихся вокруг Коммунистической партии и ее ленинского Центрального комитета.» [Черненко 1984: 229].
Текст в этот момент перестает быть собственным воспоминанием автора о проделанной работе, только личным прошлым. Текст начинает выполнять иную задачу -- он, как гамельнский крысолов, уводит адресата в мир устоявшихся мифологем и красочных лубочных зарисовок.