Вкратце обстоятельства сдачи были таковы. Вечером 14 мая контр-адмирал Н. И. Небогатов принял командование над более или менее организованными остатками 2-й Тихоокеанской эскадры. Точнее, его флагманский корабль, броненосец «Император Николай I», лег на курс № 23 и дал самый полный ход. За ним последовали другие корабли, машины которых смогли обеспечить заданную скорость. В течение ночи экипажи успешно отразили все атаки японских миноносцев. Утром 15 мая контр-адмирал Н. И. Небогатов сумел рассмотреть оставшиеся в его распоряжении силы и выяснить состояние артиллерии кораблей. В наличии имелись эскадренный броненосец «Император Николай I», броненосцы береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин» и «Адмирал Сенявин», крейсер 2 ранга «Изумруд» и эскадренный броненосец «Орел» - единственный уцелевший корабль из состава 1-го броненосного отряда.
Последний находился в самом худшем состоянии. Согласно заключению следственной комиссии, «Орел» представлял собой обгорелую груду металла. В его корпус попало до 100 снарядов, которые совершенно разрушили небронированную часть борта, разбили все гребные суда и сильно повредили артиллерию. В течение дня на «Орле» были убиты 2 офицера и 22 нижних чина, ранены
11 офицеров и 64 нижних чина (Отчет… 1907: 3). «Санитарный отчет» приводит еще более удручающие цифры потерь личного состава: к вечеру 14 мая на «Орле» пострадавших было 128 человек, из них 5 умерших (Санитарный отчет… 1915: 96).
Прямолинейность действий Н. И. Небогатова облегчила японцам поиск остатков эскадры. Около 9.30 броненосные крейсеры адмирала Камимуры установили визуальный контакт с русскими кораблями. Однако он не стал сразу ввязываться в бой и дождался подхода 1-го боевого отряда во главе с командующим.
Видя, что его отряд окружен превосходящими силами противника, Н. И. Небогатов принял решение сдаться в плен. Сигнал о сдаче из-за большого расстояния на японских кораблях разобрали не сразу. В 10.34 броненосный крейсер «Касуга» открыл огонь, вскоре к нему присоединились другие корабли, в течение некоторого времени стрелявшие по русским судам.
По свидетельству участников этих событий, офицеры и матросы отряда уже были готовы к смертельному бою и гибели. Сигнал о сдаче, поднятый на флагманском корабле, оказался полной неожиданностью для других командиров и парализовал их волю. Тем не менее, на остальных русских кораблях отрепетовали сигнал флагмана. Люди, подготовившиеся к смерти, вдруг получили жизнь. Даровал ее контр-адмирал Н. И. Небогатов, принявший на себя всю ответственность. Сигналу о сдаче не подчинился только крейсер «Изумруд». Пользуясь преимуществом в скорости, ему удалось проскочить через боевые порядки японского флота и оторваться от погони.
Известие о сдаче в плен четырех кораблей Н. И. Небогатова вызвало крайнее негодование Николая II. Находившиеся в плену русские матросы и офицеры получили известие, что особым указом императора начальник отряда и командиры сдавшихся броненосцев лишены воинских званий и уволены со службы без объяснения причин. Указ не коснулся капитана 2 ранга Н. Л. Шведе, исполнявшего обязанности командира эскадренного броненосца «Орел». Морское министерство также поспешило с карательными санкциями в отношении офицеров, включая и раненых на момент сдачи, снизив их денежное довольствие до 1/3 берегового оклада.
По возвращении на родину 78 офицеров со сдавшихся кораблей во главе с Н. И. Небогатовым предстали перед судом. Суд приговорил Н. И. Небогатова и командиров броненосцев В. В. Смирнова, С. И. Григорьева и Н. Г. Лишина к смертной казни, которую заменили «заточением в крепости» сроком на 10 лет.
Любопытно, что в отношении З. П. Рожественского, офицеров его штаба, командира миноносца «Бедовый» капитана 2 ранга Н. В. Баранова и офицеров его экипажа в тот же день, 15 мая, сдавшихся в плен японцам при гораздо более позорных обстоятельствах, никаких карательных санкций предпринято не было. Выступая в качестве свидетеля на процессе по делу о сдаче кораблей Н. И. Небогатова, З. П. Рожественский методично чернил своего бывшего подчиненного. В конечном итоге Рожественский ушел в более или менее почетную отставку с пенсией и правом ношения мундира, а Небогатов, лишенный всех чинов и наград, угодил в тюрьму.
Разброс мнений российских историков относительно факта сдачи в плен четырех броненосцев под командованием контр-адмирала Н. И. Небогатова очень велик. Первоначальная тональность в оценках этого события в исторической литературе советских времен была задана романом А. С. Новикова-Прибоя «Цусима», который безоговорочно осудил Н. И. Небогатова. Вполне созвучен им подход А. И. Сорокина, получивший отражение в его работе «Русско-японская война 1904-1905 гг. (Военно-истори-ческий очерк)»: «Небогатов пренебрег традициями отечественного флота, не проявил мужества и без боя сдался в плен, опозорив честь русского флота и боевого флага» (Сорокин 1956: 306).
Однако по мере того, как события в Цусимском проливе становились все более отдаленными по времени, отношение к решению Н. И. Небогатова постоянно менялось. Коллективный труд «Ис-тория русско-японской войны 1904-1905 гг.» под редакцией И. И. Ростунова, изданный 20 лет спустя после монографии А. И. Сорокина, уже ограничивается простой констатацией факта капитуляции четырех кораблей под командованием Н. И. Небо-гатова без какого-либо морализаторства на их счет, уделив этому событию всего один абзац текста (Ростунов 1977: 345).
Еще четверть века спустя автор новейшей монографии, целиком посвященной Цусимскому сражению, В. Я. Крестьянинов поднялся до призыва к современным читателям принять во внимание физическое и душевное состояние экипажей сдавшихся кораблей: «Личный состав пережил трудности длительного перехода, дневное сражение, гибель лучших кораблей эскадры, ночные торпедные атаки. Физическое и нравственное состояние людей невозможно представить, сидя в кабинете или уютной комнате, даже с самым хорошим воображением. Нельзя оценить, насколько это повлияло на поведение в последующих событиях. Нужно проделать многомильный поход со штормами, жарой, тропическими ливнями, угольными погрузками, недосыпать хронически, пережить крушение надежд на благополучный исход войны и многое другое, чтобы судить о чувствах и поступках адмирала, командиров, офицеров и нижних чинов» (Крестьянинов 2003: 196).
Р. М. Мельников оправдывает только сдачу «Орла»: «Для других кораблей, не пострадавших столь жестоко, как “Орел”, возможно, и были какие-то варианты затопить корабли, но для “Орла” никакого выхода, по-видимому, не было. Биться до смерти может горстка поклявшихся не сдаваться храбрецов, пасть с честью и оружием в руках могут триста спартанцев, но бесцельно, без возможности нанести вред врагу, губить людей, собранных на почти безоружном корабле, - этого оправдать нельзя» (Мельников 1996: 73). При этом с Н. И. Небогатова Р. М. Мельников вины не снимает: «А у Н. И. Небогатова не нашлось ни собственного разума, ни советников подсказать способ спасти хотя бы часть оставшихся с ним кораблей» (Там же: 71).
В трудах российских историков и писателей, более или менее подробно освещавших сдачу кораблей Н. И. Небогатова, обнаруживаются расхождения в деталях, которые, на наш взгляд, имеют довольно существенное значение.
А. С. Новиков-Прибой утверждал, что инициатива капитуляции исходила не от Н. И. Небогатова, а от офицеров, прежде всего от командира эскадренного броненосца «Император Николай I» капитана 1 ранга В. В. Смирнова и флаг-капитана начальника отряда
В. А. Кросса. Именно они своим малодушием окончательно сломили волю адмирала к сопротивлению: «Если бы мнение о сдаче исходило не от командира, а от Кросса, то адмирал, может быть, и не придал бы этому большого значения. Флаг-капитан отлично знал иностранные языки, складно писал доклады на любую тему, красиво играл на скрипке, с успехом покорял женщин. Способный, он принадлежал к тем баловням судьбы, которым жизнь давалась очень легко. Отсюда выработалось у него и несерьезное отношение ко всему, и большое самомнение. Все это было известно адмиралу. Но в данном случае Кросс был ни при чем - он являлся только передатчиком чужой идеи. Совсем по-другому относился адмирал к командиру судна, капитану 1 ранга Смирнову. Это был богатый и образованный моряк, способный и рассудительный. Он имел большие связи не только во флоте, но и в дворцовых сферах. С ним нельзя было не считаться. И если этот карьерист решился внести такое предложение, значит, действительно другого выхода нет, и остается только сдаться» (Новиков-Прибой 1963, т. 4: 126).
Фактически эта же версия воспроизведена в монографии В.Я. Крестьянинова. Он добавляет только, что, приняв решение под влиянием Смирнова и Кросса, Небогатов в дальнейшем сделал все, чтобы воплотить его в жизнь. Когда старший офицер флагманского броненосца капитан 2 ранга П. П. Ведерников потребовал в соответствии с «Морским уставом» созвать совет офицеров, Небогатов согласился. По традиции на таком совете должны были высказаться младшие по чину, чтобы авторитет старших и привычка к дисциплине не оказывали на них давления.
Однако как только офицеры собрались, адмирал тут же объявил о своем решении сдаться. За ним высказался за сдачу командир. В. Я. Крестьянинов утверждает, что Небогатов, Смирнов, Кросс и иже с ними стремились именно сдать, а не потопить корабли, и оказали давление на офицеров. Именно поэтому был вызван наверх командир, не управлявший кораблем из-за легкого ранения, совет созван слишком поздно и проведен так, чтобы принудить его участников согласиться с принятым и уже претворившимся в жизнь решением. Пока шло совещание, сигнал о сдаче уже поднимался (Крестьянинов 2003: 200-201).
Р. М. Мельников, напротив, ничего не говорит о роли офицеров в принятии решения о капитуляции, возлагая всю вину на Небогатова. К сожалению, материалы судебного процесса не могут служить надежным арбитром между исследованиями перечисленных авторов, поскольку каждый из подсудимых офицеров старался представить себя в наиболее выгодном свете и всячески отрицал свою причастность к решению о сдаче. Отметим, однако, что с учетом всех обстоятельств второго дня Цусимского сражения точка зрения Р. М. Мельникова заслуживает серьезного отношения. Практически все командиры кораблей, свободные от адмиральской опеки, даже не рассматривали возможности сдаться. Экипажи броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков» и крейсера «Дмитрий Донской» предпочли гибель в безнадежном бою с превосходящими силами противника спуску флага. И сделали они это уже после капитуляции отряда Небогатова.
Любопытно, что англоязычная читающая аудитория и военно-морская литература продемонстрировали совсем иное отношение к обстоятельствам сдачи кораблей отряда Н. И. Небогатова.
В. П. Костенко в своих воспоминаниях «Возвращение в Россию», по понятным причинам не вошедших в советское издание его книги «На “Орле” в Цусиме», описал свои беседы с лейтенантом флота США Робертом Уайтом, флагманским артиллеристом американской эскадры в водах Филиппин, который оказался его попутчиком во время плавания через Тихий океан на пароходе «Шаумут». «Мы долго беседовали с Уайтом о сдаче небогатовского отряда и хотели от него узнать, как относились к этому событию американские моряки и общественное мнение Соединенных Штатов. Его точка зрения, проникнутая чисто американским рационализмом, лишенная всяких предрассудков на почве кастовых военных традиций, вполне оправдывала поступок Небогатова. Уайт заявил нам, что американцы ни минуты не подозревали его в трусости и слабости воинского духа. Русская эскадра была побеждена в открытом бою и утратила всякое значение для возможного продолжения войны. Когда сопротивление становится бесцельно, побежденный всегда имеет право открыто признать это и сложить оружие во избежание излишнего кровопролития. Положение на море больше, чем на суше, дает на это право, и американский закон разрешает адмиралу сдать свой отряд для спасения людей, если сопротивление невозможно. Что же касается сдачи кораблей, то ведь корпуса, машины и орудия являются таким же боевым расходным материалом, какой попадает в руки победителя на суше» (Костенко 2000: 57-58).
Это отношение не изменилось и 70 лет спустя: «Небогатов с его простоватым лицом, экземой и мешковатыми брюками не тянет на привычный образ героя. И все же в контексте русской истории он, наверное, был им. Слишком часто в войнах, которые вела Россия, бездарность правительства и негодность офицеров с большим напряжением сил удавалось компенсировать жертвами неуклюжих, плохо обученных и экипированных солдат и матросов. Этот способ оплачивать жизнями людей в самом жутком виде проявился в
1941 г., но так было и в 1915, и в 1916, и в 1905 гг. в Маньчжурии, при Цусиме и в Крымской войне. Небогатов вырисовывается на этом фоне как один из редких русских командиров, у кого достало ума и мужества восстать против этого. 15 мая ценой жизней двух тысяч человек он мог бы приобрести репутацию национального героя, но выбрал обратное - спасти две тысячи жизней, заслужив клеймо труса и предателя».
В современных российских исследованиях ничего похожего на оправдание решения Небогатова найти не удается. Несмотря на некоторое смягчение оценок, продолжает преобладать осуждающая тональность. «Сдача Небогатова и Баранова, - пишет капитан
1 ранга, профессор В. П. Кузин, - это пятна, которые бывают, как известно, и на солнце» (Кузин 1997: 75). К сожалению, за подобными точками зрения не стоит ничего, кроме эмоций.
Лишь относительно недавно московский историк-любитель
И. М. Кокцинский предпринял попытку непредвзятого анализа обстоятельств капитуляции кораблей отряда Н. И. Небогатова и последующего судебного процесса с военно-правовой точки зрения, оставив за скобками моральный и нравственный аспект этих событий. В результате его изысканий обнаружились вопиющие неувязки предъявленных обвинений с действовавшим на тот момент законодательством и обстоятельствами, в которых пришлось действовать адмиралу Н. И. Небогатову и офицерам его кораблей.
Так, например, один из пунктов обвинения гласил, что представшие перед судом офицеры, «…будучи настигнуты и окружены в Японском море, без боя спустили флаг, не исполнив обязанностей своих по долгу присяги и в противоположность требованиям воинской чести и морского устава» (Отчет… 1907: 37). И. М. Кокцинский справедливо указывает, что такая формулировка отнюдь не бесспорна. Прежде чем андреевский флаг был спущен, броненосец «Орел» успел сделать три выстрела, «Генерал-адмирал Апраксин» - один. Открыли огонь и японские корабли. Уже в течение первых 10 минут завязавшегося боя «Император Николай I» получил до шести пробоин. Взрыв неприятельского снаряда разрушил на броненосце мостик, ранив флагманского штурмана подполковника Д. Н. Федотьева и старшего штурманского офицера лейтенанта Н. Н. Макарова. «Неужели в глазах обвинения все это не являлось боем?» - вопрошает И. М. Кокцинский (Кокцинский 2002: 247).