184
История и современность 2/2008
История и современность, № 2, сентябрь 2008 168-190
Российские мемуаристы и историки о роли человеческого фактора в Цусимском сражении 14-15 мая 1905 г.
Д.В. Лихарев, А. Тамура
Все без исключения российские мемуаристы и последующие историки полагали, что к Цусимской катастрофе привел целый комплекс причин. Однако при этом они неизбежно выделяли один главный фактор, по отношению к которому все остальные выступали как второстепенные или как следствия главной причины. Если суммировать все, что было написано в России и СССР за прошедшие сто лет по поводу Цусимского сражения, то в качестве главных причин поражения русского флота можно выделить три:
Подавляющее превосходство технических и боевых элементов японских кораблей над кораблями 2-й Тихоокеанской эскадры.
2. Некомпетентность и бездарность русского морского командования и прежде всего лично З. П. Рожественского, персональные просчеты которого и явились главной причиной поражения.
3. Недостатки в моральной и боевой подготовке плавсостава русского военного флота, как офицеров, так и матросов.
Советских и российских историков Цусимы можно условно разделить на три численно неравноценных лагеря в зависимости от того, на какой из перечисленных причин они настаивают. При этом следует подчеркнуть, что если первые две проблемы - материальные факторы Цусимского боя и личность командующего - получили самое широкое освещение в российской военно-морской литературе, становясь подчас предметом жарких дискуссий, то степень изученности человеческого фактора по сей день оставляет желать много лучшего. На то имелись свои причины.
Старший артиллерийский офицер крейсера «Олег» Б. К. Шуберт был одним из немногих мемуаристов-цусимцев, кто со всей остротой поднял вопрос о качестве подготовки плавсостава: «Сколько раз и раньше приходилось удивляться тому, насколько наш русский крестьянин плохо прививается к морю и морской службе. Едва ли три человека из ста судовой команды чувствуют себя на палубе так же хорошо, как и на земле, любят свой корабль и море и, охотно работая, представляют из себя настоящий желательный тип моряка; остальные смотрят на свою службу как на несчастную долю, на корабль - как на тюрьму, к морю не приучаются и в продолжение всей своей службы мечтают только о том дне, когда срок ее будет окончен и их уволят домой. Эта категория людей работает вяло, кое-как, так как труд на судне, лишенный для них всякого смысла, им ненавистен; если же отдельные личности этой категории и стараются, то из страха наказаний или с единственной целью достичь повышений, избавляющих их от тяжелой работы. В случае свежей погоды это стадо с постоянной мыслью о смерти делается совершенно ни к чему не способным и ютится где-нибудь в темных углах корабля. Голодные, зеленые, немытые, готовые просидеть в своем углу несколько суток подряд без всякого желания посмотреть, что делается кругом, они трусят всякого размаха корабля, всякой волны, вкатывающейся через борт» (Шуберт 1907; 154-155).
Не менее уничижительно Б. К. Шуберт отзывался и об унтер-офицерском составе: «Едва цель достигнута и ученики покидают учебное судно, получив унтер-офицерское звание, и попадают затем уже в качестве руководителей на линейный корабль, большинство из них забывают все, чему их учили, и, не чувствуя больше сдерживающей их узды, делаются тем же вялым апатичным существом, мечтающим о своей деревне, помимо которой его ничего не в состоянии заинтересовать. Кончается тем, что из сотни выпущенных во флот квартермейстеров безусловно полезных службе остаются все те же 3-5 человек, которых можно найти на всяком корабле, без траты на их воспитание столько напрасного труда и денег» (Там же: 155-156).
Любопытное наблюдение о состоянии морального духа офицерского состава эскадры содержат воспоминания судового священника с крейсера «Аврора» отца Зиновия (Дроздова): «Нередко, облокотясь о решетку борта, мы по часам спорили, что ожидает нашу эскадру. Я был убежден, что мы в силе не уступаем японцам. У нас нет только беззаветного желания отдать себя в жертву отечеству. Все мы идем не с пламенным желанием во что бы ни стало победить, а потому что не идти нельзя, что нас “посылают” и тому подобные отговорки, которые если не высказываются, то ясно подразумеваются. Это все я и высказал моему собеседнику. Я смело ему говорил, потому что он сам, по-видимому, был из настоящих вояк, со мной не соглашался и горячо доказывал “боевыми коэффициентами”, что мы слабее японцев. “Бросьте вы эти коэффициенты, - возражал я, - на войне все дело удачи. …А удача дается храбрым. Еще Сенека сказал: “Кто не дорожит своей жизнью, то владеет твоей”. Японцы обладают таким качеством, а у нас его нет. Я упорно стоял на своем: будь у нее беззаветное желание отдать жизнь за жизнь - победа за нами - у нее больше броненосцев, а мелкие суда значения не имеют» (отец Зиновий 1906: 74).
Однако в дальнейшем, в советские времена, проблема качества боевой подготовки плавсостава 2-й Тихоокеанской эскадры и состояния его морального духа всерьез не обсуждались по идеологическим соображениям. Считалось аксиомой, что в Цусимском сражении русские моряки проявили чудеса героизма и до конца выполнили свой долг. Подходить же к этому вопросу с позиций Б. К. Шуберта, объявившего «неспособность к морской службе русского человека» чуть ли не врожденной чертой национального характера и национальной психологии, означало поставить под сомнения все военно-морские амбиции советской сверхдержавы.
Серьезное обсуждение боевых и моральных качеств экипажей 2-й Тихоокеанской эскадры началось только со второй половины 1980-х гг. К настоящему времени в этой достаточно обширной и важной теме можно выделить несколько дискуссионных вопросов, по которым ведутся споры современных российских историков. Эта полемика по накалу страстей значительно уступает той, которая ведется вокруг фигуры командующего. В целом ее участникам удается удержаться в рамках вполне академического дискурса. Поскольку система боевой подготовки и формирования морального духа, наконец, отношение к войне с Японией офицерского и рядового состава очень сильно отличались, то их рассмотрение в историографическом ракурсе также будет целесообразно «развести».
В постперестроечной военно-морской публицистике стал активно муссироваться тезис об огромном количестве политически неблагонадежных матросов и штрафников, собранных на кораблях 2-й Тихоокеанской эскадры. Отправляя этих людей на войну, царское правительство стремилось избавиться от тех, кто был не нужен ему на родине. В их числе оказался и будущий автор знаменитого романа-эпопеи «Цусима» матрос А. С. Новиков, находившийся под надзором полиции за причастность к революционной деятельности. Свое отношение к войне он сформулировал достаточно недвусмысленно: «У меня не было никакого желания воевать. Другие идеи бродили в моей голове. Я был весь в ожидании больших политических перемен внутри страны. Я готовился к работе, усиленно занимался самообразованием. Наметил себе программу для зимних занятий в неслужебные часы, собирался прикупить на берегу много новых книг. Но кто-то решил мою судьбу по-иному» (Новиков-Прибой 1963, т. 3: 31-32).
По свидетельству А. С. Новикова-Прибоя, у подавляющего большинства рядового состава 2-й Тихоокеанской эскадры также не было никакого желания воевать: «Хоть было бы за что воевать, а то за дрова. В разговорах, вопреки официальным сообщениям, все чаще и чаще указывали как на причину войны борьбу за лесные концессии в Корее на реке Ялу, где были замешаны адмирал Абаза, Безобразов и высочайшие особы. Слух об этом давно уже начал проникать и на корабли. Даже среди отсталых матросов заколебался престиж власти, а война все больше теряла свою популярность» (Там же: 31).
В настоящее время в российской историографии сложились две точки зрения на данный вопрос. Первая в наиболее концентрированном виде изложена в обстоятельной статье капитана 1 ранга, профессора В. Ю. Грибовского «Личный состав российского флота в русско-японской войне 1904-1905 гг.» (Грибовский 1997), вторая - в объемистой монографии московского исследователя И. М. Кок-цинского, посвященной разбору морских операций русско-японской войны (Кокцинский 2002).
Картина, реконструированная В. Ю. Грибовским, выглядит вполне оптимистичной. С началом русско-японской войны достаточно высокий уровень подготовки нижних чинов позволил в короткое время обучить многочисленных новобранцев и направить их на корабли. Дополнительные потребности покрылись за счет призыва из запаса 6600 матросов и унтер-офицеров, которые на кораблях 2-й Тихоокеанской эскадры составили от 15 % до 23 % нижних чинов (Грибовский 1997: 42). Так называемых «нетчиков» (матросов «дурного поведения», зачастую из разряда штрафных, то есть бывших под судом) в составе экипажей эскадры З. П. Рожественского насчитывались единицы. Даже в исключительно тяжелом и длительном походе 2-й Тихоокеанской эскадры к театру военных действий случаи дезертирства были исключительно редки. Всего один побег совершил матрос с крейсера «Адмирал Нахимов» в Малакском проливе. Беглеца подобрало иностранное судно и вернуло на эскадру. В. Ю. Грибовский также упоминает о трех матросах с новых броненосцев, пропавших во время стояния у берегов Индокитая. В Цусимском бою нижние чины в подавляющем большинстве сражались храбро и самоотверженно, проявив не только готовность к самопожертвованию, но также инициативу и способность принимать самостоятельные решения.
В монографии И. М. Кокцинского мы находим совсем иную картину. Он приводит не усредненные показатели, а данные по отдельным кораблям. Так, на крейсере «Жемчуг» призванные из запаса матросы составили 33 % от общего числа нижних чинов, а новобранцы - 20 %. На броненосце «Адмирал Ушаков» запасных и новобранцев было, соответственно, 10 % и 20 % и т. д. Основываясь на этих данных, И. М. Кокцинский пришел к выводу, что «экипажей в полном смысле этого слова на кораблях не было - число новичков превышало все разумные пределы. “Вливание” в коллектив больших масс людей размывает его. Это неизбежный результат» (Кокцинский 2002: 158-159). Не менее удручающими выглядят цифры по штрафникам и неблагополучным. В доказательство И. М. Кокцинский приводит свидетельства обер-аудитора 2-й Тихоокеанской эскадры титульного советника В. Э. Добровольского, утверждавшего, что в составе команды эскадренного броненосца «Орел» находились «семь или восемь десятков человек, только что отбывших наказание в военно-морской тюрьме или в дисциплинарном батальоне…». На флагманском корабле отряда контр-адмирала Н. И. Небогатова, броненосце «Император Николай I», положение «усугублялось присутствием рабочих», которые «развращали команду, снабжая ее прокламациями» (Кокцинский 2002: 159). Однако в отличие от В. Д. Доценко, который возлагает всю ответственность за такое комплектование экипажей на З. П. Ро-жественского (Доценко 1997: 110), И. М. Кокцинский не склонен винить в этом исключительно высшее руководство флота, справедливо замечая, что в разваливающейся и бурлящей империи других людей им взять было неоткуда (Кокцинский 2002: 160).
Столь существенные различия в оценках качества рядового плавсостава этими двумя авторами во многом объясняются тем, что их работы основываются на разных источниках. В. Ю. Грибовский использовал архивные документы, прежде всего отчеты начальников портов и береговых экипажей, ответственных за комплектование корабельных команд, а также опубликованные официальные рапорты и донесения командиров кораблей. И. М. Кокцинский опирался на данные опубликованных свидетельских показаний офицеров в «Следственной комиссии по выяснению обстоятельств Цусимского боя» и на процессе по делу о сдаче кораблей отряда Н. И. Небогатова. Судя по всему, он считает, что официальные «бумаги» не отражают объективно состава экипажей. В подтверж-дение приводятся свидетельские показания командира броненосца «Генерал-адмирал Апраксин» капитана 1 ранга Н. Г. Лишина:
«Я получил команду и из документов заключал, что это беспорочные служащие, опрашивая же, узнавал, что один пришел из тюрьмы, другой - из дисциплинарного батальона» (Отчет… 1907: 368).
Что касается общих недостатков в боевой подготовке русских матросов накануне русско-японской войны, то, на наш взгляд, их наилучшим образом удалось осветить В. Ю. Грибовскому. Некоторые из них принадлежали к числу социально обусловленных, другие могли быть легко устранены при более продуманной системе обучения.
В 1899 г. грамотные призывники составляли не более половины пополнения Балтийского флота, что являлось явным следствием общей экономической и культурной отсталости России. Тем не менее, для морской службы стремились в первую очередь отбирать людей, знакомых с техникой, главным образом из числа промышленных рабочих. Рост грамотности и сознательности матросов настоятельно требовал изменения методов воспитания и совершенствования системы стимулирования служебной активности. Однако, как считает В. Ю. Грибовский, офицерский корпус и судовые священники оказались совершенно к этому не готовы. Они продолжали придерживаться традиционных установок, основанных на незыблемости веры и заведомом превосходстве барина над крестьянином. Между тем некоторые матросы не без влияния революционных идей в своем политическом развитии оставили позади не только служителей церкви, но и большинство офицеров. Объективными поводами для недовольства матросов российского флота являлись также низкий уровень жалования, исполнение вестовыми обязанностей денщиков при офицерах, различные ограничения прав, которые можно было расценивать как унижающие человеческое достоинство. Все это, однако, не беспокоило командный состав флота, для которого выдвижение матросами политических требований во время революционных событий 1905-1907 гг. явилось полной неожиданностью.
Повышенное недовольство нижних чинов вызывал 7-летний срок службы, который в начале ХХ в. выглядел уже явным анахронизмом. На большинстве флотов других морских держав (кроме английского, на котором нижние чины служили по контракту) матросы служили уже по 3-4 года. В российских публикациях разных лет о Цусимском сражении часто упоминалось о превосходстве в подготовке японских морских артиллеристов. Исследование В. Ю. Грибовским особенностей военных специализаций нижних чинов российского флота проливает некоторый свет на причины недостаточной подготовленности российских комендоров.