В. Ю. Грибовский отмечает, что качество подготовки матросов и унтер-офицеров в начале ХХ в. было достаточно высоким. Однако достижение его обеспечивалось экстенсивным путем - за счет увеличения сроков обучения. Неоправданно много времени тратилось на теоретический курс и строевую подготовку. В практическом обучении артиллеристов не применялись береговые тренажеры, зато во время практических плаваний стремились к освоению всех систем артиллерийского вооружения, количество которых год от года возрастало. В кампанию 1900 г., например, ученики комендора старшего класса имели 21 урок стрельбы как из новейших нарезных орудий, так и из совершенно устаревших образцов 1867 г. (Грибовский 1997: 43). К сожалению, командование учебных отрядов, которое в разное время осуществляли в том числе «цусимские» адмиралы З. П. Рожественский, Д. Г. Фелькерзам и Н. И. Небогатов, не смогло оценить значения специализации в обучении артиллеристов. Характерно, что многие выпускники учебных отрядов, успешно освоив весь курс подготовки, при назначении на корабли флота вновь сталкивались с совершенно незнакомыми им новыми артиллерийскими установками.
И еще один немаловажный фактор, сыгравший свою роль: специальности комендора и сигнальщика оставались крайне непопулярными среди нижних чинов. Русские матросы очень прагматично подходили к выбору своих военных специальностей, предпочитая те из них, которые могли им пригодиться в дальнейшей «гражданской» жизни, например специальности механика или галь-ванера (электрика). Однако командование не придало должного значения этому обстоятельству и не разработало систему стимулов и поощрений, с помощью которой можно было бы привлечь к артиллерийскому делу наиболее способных матросов.
В числе недостатков, сказавшихся на общей боеготовности российского императорского флота, В. Ю. Грибовский называет и слишком малую долю нижних чинов сверхсрочной службы в составе экипажей кораблей. Нижние чины сверхсрочной службы появились в российском флоте в 90-х гг. XIX в. по примеру некоторых западноевропейских флотов. Число сверхсрочников (оставшихся на флоте по завершении 7-летней обязательной службы) в начале ХХ в. оставалось ничтожным из-за слишком малого жалования и одинакового положения с чинами срочной службы. Денежное довольствие старшего боцмана или кондуктора на берегу составляло 45-55 р. в месяц, то есть столько, сколько мог заработать квалифицированный мастеровой, к тому же не стесненный строгостями военного статуса. На кораблях Порт-Артурской эскадры кондукторы и старшие боцманы составляли всего 0,5 % от общего числа нижних чинов. При комплектовании экипажей
2-й Тихоокеанской эскадры положение удалось несколько исправить: на каждый из новейших броненосцев удалось назначить по 12-16 кондукторов (Грибовский 1997: 43). Среди них были такие настоящие мастера своего дела, как Иван Расторгуев и Владимир Панцырев, самостоятельно командовавшие орудийными башнями на броненосце «Орел». Но даже на эскадре Рожественского нижние чины сверхсрочной службы составляли только 1,7 % от общего количества матросов.
Несмотря на все вышеперечисленные изъяны в боевой под-готовке нижних чинов российского императорского флота, В. Ю. Грибовский, тем не менее, категорически не согласен с та-кой постановкой вопроса, как его ставил за 90 лет до того Б. К. Шуберт: «В то же самое время нельзя согласиться с отдельными заявлениями о том, что русский матрос заведомо тяготился службой, “тянул лямку” как придется и по натуре был ленив и глуп. События войны показали, что при обеспечении грамотного управления и личной примерности офицеров нижние чины были вполне на уровне требований, предъявляемых боевой обстановкой» (Там же).
Итак, главная проблема заключалась все же не в матросах, а в офицерах. В этом убеждении капитан 1 ранга В. Ю. Грибовский отнюдь не одинок. В числе тех, кто считал недостатки в боевой подготовке офицерского состава одной из главных причин Цусимского поражения, был известный писатель И. Л. Бунич. Один из последних его романов «Мученик Цусимы» является ярко и образно написанной апологией командующего 2-й Тихоокеанской эскадрой.
Многочисленные нелестные отзывы о З. П. Рожественском в мемуарах и переписке участников Цусимского сражения Игорь Бунич объясняет тем, что командующий предъявлял к этим офицерам разумные требования по повышению боеготовности кораблей, а они в ответ незаслуженно обижались на него. «Как при всем этом должен был вести себя адмирал с подчиненными офицерами? Неудивительно, что он стал повышенно резок, как и любой командир, видящий разложение, неумение и полное нежелание чему-либо учиться со стороны своих подчиненных. Обиженные офицеры жаловались на Рожественского в письмах женам и родным, и по этим письмам впоследствии стали оценивать почему-то адмирала Рожественского, а не его подчиненных. Результаты стрельб уже известны из приказов, приведенных выше. Удивительно ли, что старший артиллерист “Суворова” лейтенант Владимирский в письмах к жене выражает свое недовольство командующим? …Воспользовавшись болезнью адмирала, Политовский перестал выходить к утреннему чаю, продолжая писать бесконечные письма к жене. На берегу он бегал в поисках почтовых марок, запас которых уже иссяк» (Бунич 1999: 128-129, 135-36).
Даже хорошо известному историкам Цусимы письму лейтенанта П. А. Вырубова к отцу от 5 февраля 1905 г., которое охотно цитируют критики З. П. Рожественского, И. Л. Бунич дал совершенно противоположную трактовку, использовав его для характеристики не командующего, а автора письма. «Лейтенант Вырубов (минер “Суворова”), у которого мины не вылетали из аппаратов, а при съемке с якоря не работали от грязи и ржавчины шпили, тоже был недоволен адмиралом, получив от него немало весьма обидных нагоняев. …Каждое слово Вырубова дышит почти ненавистью к Рожественскому» (Там же: 129-130, 134).
Любопытно, что одним из главных источников, на который опираются критики боевых и моральных качеств офицерского состава 2-й Тихоокеанской эскадры, являются письма З. П. Рожественского. Точно так же, как офицеры в посланиях своим женам и родственникам нелестно отзывались о командующем, адмирал жаловался на подчиненных в письмах к своей супруге Ольге Николаевне. «Помощников нет. Появился было по одной части К. (капитан 2 ранга Н. Л. Кладо. - Авт.), и того пришлось вернуть». «Добрейший К. К. (начальник штаба эскадры капитан 1 ранга К. К. Клапье-де-Колонг - Авт.) быстроты заклятый враг». «Зачем брал таких помощников? Всех обобрали Алексеев, Макаров, Скрыдлов. Остались люди, ими отвергнутые» (Письма… 1911: 31-32). К этому письму авторы биографии З. П. Рожественского дали вполне резонный комментарий: «Странное мнение, если учесть, что всех офицеров штаба З. П. Рожественский знал лично по совместной службе и имел полную возможность выбора» (Грибовский, Познахирев 1999: 166).
Тем не менее, В. Ю. Грибовский придерживается мнения, что недостатки в боевой подготовке офицеров российского императорского флота имели для хода и исхода русско-японской войны на море гораздо более существенное значение, нежели какие бы то ни было проблемы с нижними чинами. Главной причиной, обусловившей серьезные изъяны в боевой подготовке офицерского корпуса, он считает «цензовую систему», введенную в царском флоте с 1885 г. по инициативе тогдашнего управляющего Морским министерством адмирала А. И. Шестакова. Согласно «Положению о морском цензе», обязательным условием для производства флотского офицера в очередное звание являлось выполнение им морского ценза - определенного количества месяцев плавания. Например, мичман мог стать лейтенантом только после 40 месяцев плавания. Для производства в звание капитана 1 ранга требовалось
12 месяцев плавания старшим офицером на судах 1-го или 2-го ранга, или 12 месяцев - командиром судна 3-го ранга (Грибовский 1997: 46).
В. Ю. Грибовский признает, что для 80-90-х гг. XIX в. «Положение о морском цензе» носило в целом прогрессивный характер. Однако в реальной жизни российского флота оно получило совершенно искаженную практику применения. Новая система вскоре после ее введения свелась к поочередному отбыванию офицерами морского ценза, после чего многие из них просто ожидали вакансий для производства в следующий чин. Впрочем, недостатки цензовой системы были подмечены уже ее современниками. «На деле вышло так, - писал В. И. Семенов, - что начальство оказывалось обязанным дать офицеру следующее назначение, раз только минимум требований был им выполнен» (Семенов 1911: 8-9).
В результате на ответственные командные должности зачастую назначались недостаточно подготовленные, но «отбывшие ценз» офицеры. Командиры кораблей, отрядов и начальники эскадр регулярно сменялись, освобождая дорогу другим для отбывания морского ценза. Последнее служило главным основанием для частой смены обер-офицеров, переходивших с корабля на корабль во время летней кампании или заграничного плавания.
В основе этих отрицательных явлений лежали прежде всего социально обусловленные причины. Главное заключалось в том, что применение цензовых правил осуществлялось на определенном социальном уровне, затрагивая интересы российского дворянства. Флотские офицеры являлись особой кастой в составе этого дворянства и, неся службу царю и Отечеству, считали себя вправе требовать положенного им по закону продвижения в чинах, связанного с ростом жалования и другими привилегиями. В. Ю. Грибовский напоминает, что в 1896 г. производство в офицеры из нижних чинов, весьма редкое и ранее, было отменено, а Морской кадетский корпус окончательно закрылся для детей простолюдинов (Грибовский 1997: 47).
Курс военно-морских наук, учрежденный в 1895 г. в Николаевской морской академии для повышения квалификации старших офицеров флота, ежегодно выпускал до 14 человек. Однако он не давал никаких преимуществ при продвижении по службе и не считался необходимой ступенью образования для занятия высших командных или штабных должностей. Большинство адмиралов и командиров кораблей скептически относились к обучению в Военно-морской академии и ее выпускникам. Пренебрежение военной стороной морского дела являлось характерной чертой офицерского образования и привело к трагическим последствиям в ходе войны с Японией.
Длительный мирный период исключал внеочередные производства в чины «за отличие в делах против неприятеля». На первый план выдвигались такие качества, как хорошая выправка, умение поставить строевое обучение и личная преданность начальству. Изучив послужные списки офицерского состава, В. Ю. Грибовский пришел к выводу, что до капитана 1 ранга, то есть до командира большого корабля, мог дослужиться практически каждый выпускник Морского кадетского корпуса. Залогом успешного продвижения по служебной лестнице являлось отсутствие несчастных случаев и всевозможных ЧП во вверенных офицерам подразделениях и на боевых кораблях. Поэтому они стремились всячески избежать сложных маневров и учений в условиях, максимально приближенных к боевым, справедливо считая их опасными. В результате на флоте сложился тип «миролюбивого командира», теряющегося в боевой обстановке и мало способного не только к активным действиям, но даже неуверенного в простом маневрировании (Грибовский 1997: 48).
Не нуждается в комментариях признание участника Цусимского сражения командира миноносца «Быстрый» капитана 2 ранга О. О. Рихтера: «Инициативы не было и быть не могло, потому что нас так воспитали. …За восемь месяцев не переделать людей.
О всяком пустяке адмирал думал сам, а не подумай он, никто бы не подумал» (Русско-японская война… 1914: 259).
Приводимые примеры допущенных с первых дней войны просчетов просто вопиющи. На миноносцах «Расторопном» и «Бесстрашном», несших боевое дежурство в роковую ночь нападения японского флота на Порт-Артурскую эскадру, торпеды в аппаратах даже не были поставлены на боевой взвод. Минный заградитель «Енисей» и крейсер «Боярин» при постановке мин взорвались на собственном минном поле. Капитан 2 ранга В. Ф. Сарычев поспешно покинул вместе с командой крейсер «Боярин», оставшийся на плаву после подрыва на мине, и убыл на миноносце в Порт-Артур, даже не убедившись в уничтожении корабля. Миноносец «Сторожевой» дважды в упор стрелял торпедами по неподвижному «Боярину», но попаданий не добился и также ушел в Порт-Артур. Поврежденный крейсер еще около суток дрейфовал по заливу, пока его не выбросило на берег.
За всю войну ни одному из русских миноносцев так и не удалось потопить торпедой боевой корабль противника. В этой связи остается вспомнить о курьезной судьбе миноносца «Решительный», прорвавшегося из осажденного Порт-Артура в Чифу. Там он был захвачен противником и включен в состав Соединенного императорского флота под именем «Акацуки» взамен погибшего под Порт-Артуром одноименного японского миноносца. Новоявленный «Акацуки» принял участие в сражении в Цусимском проливе, где ему представился случай отомстить своим новым хозяевам.
Во время ночных атак 2-й Тихоокеанской эскадры в него врезался японский миноносец «№ 69». Последний пошел ко дну с развороченной носовой частью, а «Акацуки-Решительный» остался на плаву с двумя затопленными кормовыми отсеками. Таким образом, он вошел в историю как единственный российский миноносец, потопивший, хоть и столь необычным способом, миноносец противника.
Мы изложили точку зрения В. Ю. Грибовского на проблемы боевой и моральной подготовки плавсостава российского военного флота в русско-японской войне вне какого-либо современного дискурса. Поскольку этими вопросами занимается крайне ограниченное число историков, его взгляды пока никто не ставил под сомнение.
С проблемой человеческого фактора, на наш взгляд, тесно связан эпизод со сдачей в плен кораблей под командованием контр-адмирала Н. И. Небогатова - один из самых «болезненных» сюжетов российской историографии Цусимы.