«Атмосфера предреволюционной ситуации оказывает решающее воздействие на личность Е. Н. Щепкина», -- пишет Т. Н. Попова [9, с. 187]. Революционная ситуация 1903-1904 годов -- это дождь, пролитый на почву. Но почва уже была подготовлена. Это должно было быть так и, я уверен, было. Полагаю, это можно отследить документально. Е. Н. -- внук крепостного, великого актера Михаила Семеновича Щепкина (1788-1863), одного из основателей русской актерской школы, славной во всем мире своим реализмом и демократизмом. Отцом Щепкина был известный адвокат Н. М. Станкевич. Мать -- умница, образованнейшая женщина, писательница, естественно, передовых взглядов. В такой семье Е. Н., конечно, воспитывался на идеалах народничества, в оппозиции к власти. Человек изучал историю народных бунтов. От отца слышал много рассказов из адвокатской практики. И сам был присяжным заседателем в окружном суде, то есть воочию наблюдал проявления социальной несправедливости.
Русские профессора всегда стояли за автономию высшей школы, чтобы она при любых обстоятельствах была островом свободомыслия, в котором только и могут формироваться и созревать крупные умы. Е. Н. Щепкин начал свою общественно-политическую деятельность с этой борьбы, естественной для либеральной интеллигенции. Начинал он, как и положено человеку его статуса и круга, в кадетской партии. И от одесских кадетов был избран депутатом Первой государственной думы (1905) и вошел в ЦК кадетской партии. В дальнейшем решительный, смелый и волевой человек, он не смог удовольствоваться двойственной позицией российского либерализма, его извечным стремлением к компромиссам и лавированию между властью и народом. Революция сделала из него большевика, ибо он разочаровался и во власти, и в либеральной оппозиции.
В 1917 году Е. Н. Щепкин сначала придерживался сдержанной, срединной позиции, но сохранить ее в революционном водовороте было совершенно невозможно. Правые стали белыми, левые стали красными. Гражданская война, начавшаяся в умах, перешла в свою активную внешнюю фазу кровавой разборки. И здесь нашлось место потрясающему символизму той эпохи: родной брат Н. Н. Щепкин, активный деятель кадетской партии, был расстрелян большевиками по приговору трибунала в 1919 году. Е. Н. Щепкин признал этот приговор справедливым. Вот каково ожесточение гражданской войны.
«Красного профессора» не понимали его университетские коллеги не потому, что он сотрудничал с большевиками, а потому что он сам стал большевиком, комиссаром. К большевикам его привел нравственный долг интеллигента. В этом корень проблемы, которую нужно корректно разрешить, чтобы создать подлинную биографию этого человека, правильно расставить акценты. Принцип единства личности требует объяснить судьбу человека, его поступки из единого, верно понятого основания. Один лик, другой лик... Да это один и тот же лик, обращенный на разные сферы деятельности.
Т. Н. Попова в конце своего очерка приводит две противоположные точки зрения на личность Е. Н. Щепкина -- профессоров Новороссийского университета К. П. Добролюбского и И. А. Линниченко. Но от собственной точки зрения мягко уклоняется, желая быть «объективной». А что это дает? Ведь из ее рассказа ясно, что Е. Н. Щепкин был чистой воды интеллигент и в силу своего характера закономерно прошел последовательную политическую эволюцию от либерализма к большевизму. Его жизнь и смерть свидетельствовали об идейности этого человека, напрочь лишенного политической хитрости и стремления к власти. Это была высокая трагедия. Уважаю!
Осторожно, практически завуалировано Т. Н. ставит вопрос о гипотетическом будущем профессора Щепкина [9, с. 195-196]. Да, Татьяна Николаевна, если бы Щепкин так рано не умер, то был бы репрессирован позднее. С его кадетским прошлым и родственными связями (расстрелянный красными брат!) он не дотянул бы до 1937, а был бы осужден как «особо опасный социальный элемент» где-нибудь в конце 20-х, когда начались многочисленные интеллигентские процессы. И мы сегодня о нем говорили бы как о жертве сталинского террора.
«Достойно ли нас выносить ему приговор?» -- напоследок задается вопросом Т. Н., видимо, имея в виду кого-то конкретно [9, с. 196]. Тот, кто это делает, просто глуп как пробка, поскольку это абсолютно бесполезное занятие. Да и кто они такие -- эти нынешние обвинители? В конечном итоге только память о человеке свидетельствует о его значительности. В этом плане брату Щепкина повезло много меньше. Я бы задал другие вопросы. Пройдя кроваво-революционные перипетии, изменил ли он свои убеждения? Не раскаялся ли? Находился ли в согласии с самим собой последние год-два жизни?
Знание вообще и знание истории в частности дает человеку иллюзию, что он владеет аппаратом истины. Нет другого способа проверить это, кроме как применить свое знание на практике. Что и попытался сделать профессор Щепкин. Он и его товарищи хотели изменить весь мир к лучшему. Они ведь мировую революцию делали, чтобы раз и навсегда во всем мире покончить с социальным угнетением и войнами. Таков был планетарный замах этих людей. Таков был их масштаб. С тех пор мир не прожил ни одного дня без войны и едва пережил вторую мировую, а сейчас находится на пороге третьей. Дело Щепкина явно провалилось. Его великий дед Михаил Семенович написал в 1853 году А. И. Герцену: «Рабы ещё не хотят быть свободными». Тем не менее спустя восемь лет их освободили. А зачем? Сегодня, спустя 165 лет, я говорю: «Рабы ещё не хотят быть свободными». Людям свойственно списывать собственную сервильность на пороки власти и общества. Выдавливать из себя по капле раба мало желающих. Легче папуасить «всем народом» на площади. И то верно: «Скачи, враже, як пан скаже».
Стремление к работе с архивными материалами, тщательность, скрупулезность в работе с фактами является приметой академического стиля. Это хорошо. Но недостаточно. Чего мне не хватило, например, в биографическом очерке профессора В. М. Хмарского о судьбе заведующего кафедрой истории Украины доцента П. И. Воробья [10]? Мне не хватило личности самого Воробья. Историк, что называется, не навел резкость. В результате лица участников этой истории расплылись как в тумане, а некоторые и вовсе исчезли из поля зрения.
П. И. Воробей попал в жернова судьбы, можно сказать, случайно. А можно -- и нет. Его откровенно подставили. Сдается мне, что «выдающиеся историки Украины» из Киева соорудили из него для себя громоотвод. После свержения Н. С. Хрущева Л. И. Брежнев укреплялся на посту генсека, расставляя на ключевые посты в союзных республиках своих людей. Первый секретарь ЦК КПУ П. Е. Шелест был выдвиженцем Н. С. Хрущева. Спустя чуть более года после своего избрания Первым на Украине, П. Е. Шелест в лучших традициях политического предательства громил своего благодетеля на Октябрьском (1964 года) Пленуме ЦК КПСС. Но Брежнев в этот жест присяги новому хозяину Кремля не поверил. Сам был такой. Шелесту приклеили ярлык «буржуазного украинского националиста». Чтобы повод выглядел внешне убедительным, нужно было найти «проявления национализма», ну и заодно шорох в республике навести. Таким образом, идеологическая реакция прикрывала борьбу за власть. Типично византийский политический почерк. Тут и подвернулся П. И. Воробей со своей монографией. Почти наверняка можно утверждать, что кандидатуру сакральной жертвы подбирали именно в Киеве, поскольку в Москве никто не читал книг на украинском языке, а отмашку дал -- тут В. М. Хмарский прав -- секретарь ЦК КПУ по идеологии В. Е. Малан- чук. Центр заводил общую «мелодию», но каждая республика исполняла «песню» на свои собственные слова.
Ну, хорошо, сделали из Воробья крайнего. Но как он сам себя вел в период и после кампании травли? Как он держал удар? Защищался, сопротивлялся, боролся или униженно каялся? Я этого доподлинно не знаю. В очерке В. М. Хмарского говорится, что П. И. Воробей был по характеру мягким человеком, не борцом. Он вяло отбивался, признавал свои ошибки, но просил не записывать его во враги, поскольку всегда был честным коммунистом и в своих научных работах последовательно отстаивал ленинские принципы и подходы.
Петр Иванович был у нас куратором на третьем курсе в 1975 году. У меня сложилось впечатление, что он вел себя как «сбитый летчик», сломленный человек. Он, по-моему, так и не смог восстановиться, пережить несправедливость, что ускорило его смерть.
У этой истории есть еще один план. Как после ритуальной травли сложились отношения Петра Ивановича с коллегами по работе? Будучи поставленными в рамки, и они «признали свои ошибки», «проявили партийную принципиальность» и потоптались на своем коллеге, при этом посыпая голову пеплом самокритики. В. М. Хмарский вскользь говорит о том, что все это они делали без фанатизма и лизоблюдства. Отбывали номер, совершая акт коллективной порки. В конце концов наказали только одного Воробья. Остальных пожурили. На «великий погром» это явно не тянет.
Думаю, в Киеве еще всплывут подробности этого темного дела, и мы, быть может, узнаем нелицеприятные факты о человеческой подлости. Во всяком случае, у В. М. Хмарского есть приоритет в этом вопросе. Он может вытащить всех причастных из тени и довести «дело» П. И. Воробья до логического конца.
Человеческая история всегда поучительна и должна завершаться «моралью», служить неким важным уроком для потомков. Здесь я позволю себе оттолкнуться от заголовка статьи В. М. Хмарского -- «Доля заведующего кафедрой истории УССР...». Когда обстоятельства сильнее человека, то это -- доля, судьба. А когда человек упирается, не сдается, то на первый план выходит доблесть. Несравненный Макиавелли считал, что «судьба распоряжается лишь половиной всех наших дел, другую же половину, или около того, она предоставляет самим людям» [11, с. 117]. Вот и приложите это учение к доле П. И. Воробья.
Так какова же его доля? Ну, сняли его с заведования кафедрой, не стал он доктором наук. Продолжил работу рядовым доцентом. Да разве это беда! Я не говорю о 30-х годах -- там критика была расстрельной. Но давайте взглянем пошире на картину того, что происходило в тот период в стране. Сравним случай П. И. Воробья, например, с судьбой П. В. Волобуева. Как лидер «нового направления» он подвергся зубодробительной критике и административным репрессиям. В 1974 году его сняли с поста директора Института истории СССР. Образно говоря, разжаловали с генерал-полковника до майора. Он перешел на работу старшим научным сотрудником в Институт истории естествознания и техники АН СССР и там работал аж до 1990 года. А в 1990 году колесо фортуны повернулось в благоприятную для него сторону. Он стал академиком и председателем научного совета АН СССР (РАН) «История революций в России».
Пострадали и подверглись разным формам дискриминации и другие представители «нового направления» -- К. Н. Тарновский, чью защищенную докторскую диссертацию ВАК СССР не утвердил, выдающийся историк-аграрник В. П. Данилов, А. Я. Аврех и др. Никто из них, насколько мне известно, не покаялся и не прогнулся перед власть предержащими.
Та же участь постигла еще одного выдающегося историка -- М. Я. Гефте- ра, кстати, друга В. С. Алексеева-Попова. После выхода в свет коллективной монографии «Историческая наука и некоторые проблемы современности» (1969), где Гефтер представил неортодоксальный портрет В. И. Ленина, его сектор методологии в Институте истории АН СССР закрыли с формулировкой «по идеологическому несоответствию». Гефтера перестали печатать, и он был вынужден работать «в стол» до 1987 года. С 1974 года он пенсионер. Из партии вышел добровольно. Удары судьбы его не сломили. Он даже не впал в диссидентство. Создал у себя на даче неформальный методологический, историко-философский семинар. И к нему в Подмосковье как к мудрейшему человеку потянулись люди со всего Союза. Нуждавшийся в интеллигентских авторитетах Ельцин обласкал его, ввел в свой Президентский совет. Он немедленно вышел оттуда в октябре 1993 года -- не простил «первому президенту свободной России» пролитой крови.
Аналогичная история, точь-в-точь, произошла с талантливейшим социологом Ю. А. Левадой. Поводом для гонений стало крамольное чтение курса лекций по социологии на факультете журналистики МГУ. Его прорабатывали на собрании в Академии общественных наук при ЦК КПСС в ноябре 1969 года. Левада держался спокойно и даже посмел поиздеваться над невежеством своих обвинителей. Социология была делом абсолютно новым, а они в ней ни уха ни рыла. В результате его отдел в Институте конкретных социальных исследований АН СССР был расформирован. Он перешел на работу в другой институт. Разумеется, Леваду отстранили от преподавания в МГУ, а предложение университета присвоить ему звание профессора было отозвано.
Ю. А. Леваду усиленно травили три года (с 1969 по 1972). Против него инспирировали несколько статей в «Правде» и «Коммунисте», главных печатных органах партии. В общей сложности пятнадцать лет он был в опале и за все эти годы ни разу не показал власти, что считает себя жертвой. Он был слишком независимым человеком, чтобы потакать режиму.
С проработки Левады начались гонения на научные кадры социологии. Идеологическим преследованиям подверглись философы С. С. Аверинцев, Э. В. Ильенков, М. К. Мамардашвили, А. М. Пятигорский... Наибольшие неприятности обрушились на голову А. А. Зиновьева. Его лишили всех званий, докторской степени и даже воинских наград и выдавили за границу, лишив, естественно, гражданства.
Что это было? Кончалась эпоха «оттепели». «Заморозки» организовала «контора Суслова -- Трапезникова» -- Идеологический отдел ЦК КПСС. После «пражской весны» шла фронтальная зачистка либералов и неформалов. Подняли такую волну реакции, что даже наши археологи дрожали от страха перед возможным обвинением в левацком уклоне при раскопе скифских курганов и античных поселений. Травили и затравили академиков-либера- лов А. М. Румянцева и Н. Н. Иноземцева. Первый был вице-президентом АН СССР, членом ЦК КПСС, другой -- директором ИМЭМО, советником самого Брежнева. Вот какой уровень оказался в их досягаемости!