ОНУ имени И.И. Мечникова
О роли и особенностях биографического жанра в современной историографии
Г.П. Гребенник
К написанию этого текста меня подвигли две работы, с которыми я ознакомился в последнее время: монография Т. Н. Поповой, в которой обобщаются достижения отечественной историографии в области биогра- физма, и книга, подаренная юбиляром проф. В. М. Хмарским [1]. Эти работы не оставили меня равнодушным, поскольку я сам сталкивался изнутри с превратностями этого жанра при написании книг [2; 3]. В данной статье я хотел бы поделиться кое-какими соображениями по поводу биографического жанра историописания, которые посетили меня, в частности, при чтении работ своих коллег.
Т. Н. Попова отмечает, что в наше время наблюдается «увлечение историков биографическим жанром» [1а, с. 10]. Уважаемая Татьяна Николаевна увязывает этот феномен с «поиском новых теоретических концептов, методологических подходов и их плодотворного синтеза» в условиях радикального отказа от советского наследства и пересмотра всего концептуального багажа отечественной историографической науки [1а, с. 10, 11]. Действительно, когда были отброшены советские школы и их историографические концепции, то на опустошенное место ворвался вихрь исторической мифологии, порой достигавший анекдотических размеров. В этих условиях уважающие себя профессионалы исторического цеха сочли за благо обратиться к биографическому жанру, поскольку это самый надежный и простой путь -- вернуться к человеку как абсолютной нравственной ценности и через него заново восстановить эпохальный разрыв в историопи- сании на научной основе, а не на основе мифа, если это, конечно, вообще возможно.
Биограф вытаскивает на свет то, что интересно людям его времени. Историческая биография всегда современна, даже если речь идет о египетских фараонах. Я это понял, когда работал над книгой о профессо- рах-шестидесятниках Одесского университета. Формулируя в предисловии цель своей работы, автор этих строк писал: «Как историк я понимаю, что история есть способ осмысления настоящего. Только обнаружив свое отношение к прожитой жизни, я смогу сказать, кто я, почему такой и почему оказался в этой точке истории. Без этой работы нельзя осуществить процесс освобождения от иллюзий, лжи и страха. А этого я больше всего хочу» [3, с. 39].
Но есть и другие, традиционные мотивы обращения к жанру биографии. У многих эта потребность обнаруживается с возрастом. Биографический метод как метод воспоминания о том, чему был свидетелем, что видел, знал и не ценил, пока не потерял. Мы чтим память своих предков, живем в координатах великих людей. Вероятно, здесь играет свою роль древнейший архетип героя.
В последние годы мы стали свидетелями феномена обращения к истории исторического факультета Одесского университета имени И. И. Мечникова. Стали выходить одна за другой биографические и автобиографические работы, посвященные родному факультету периода примерно от середины 60-х до середины 80-х годов [4]. Разразился многосерийным автобиографическим опусом под названием «Мемуары профессора» Г. И. Гончарук. В первый двух книгах, написанных в стиле «Я и остальные», он немало поведал о нравах на факультете в его бытность студентом и начинающим преподавателем [5].
К мемуаристам следует добавить группу исследователей-украинистов во главе с д. и. н. В. М. Хмарским, который сделал биографический жанр главным в своей научной работе. В книге, посвященной юбилею В. М. Хмар- ского, помещены, в частности, биографические этюды о П. И. Воробье,
Д. Бачинском и З. В. Першиной [1Ь, с. 113-148; 149-160; 266-278].
На истфаке идет постоянная работа по поддержанию памяти о «родоначальниках». Все кафедры имеют своих гениев в смысле, который это слово имело в Древнем Риме, а именно: божество-покровитель. Хранителями памяти о них стали, естественно, их прямые ученики. Так, памятью о
Н. Станко озабочен его ученик д. и. н. А. А. Пригарин. Его усилиями вышло три толстых сборника, посвященных выдающемуся археологу и организатору науки на истфаке [6]. В них имеются мемориальные разделы. Хранительницей памяти о И. В. Завьяловой является ее ученица заведующая кафедрой древнего мира и средних веков И. В. Немченко. Кафедра провела 25 ноября 2011 г. международный круглый стол, посвященный 100-летию со дня рождения И. В. Завьяловой. На основе выступлений его участников был издан сборник [7]. Этой кафедре «принадлежит» и легендарный П. О. Карышковский. С 1989 года кафедра проводит международную научную конференцию «Чтения памяти профессора Петра Осиповича Карышковского». Память о проф. С. И. Алпатове «окучивает» его детище -- кафедра международных отношений факультета международных отношений, политологии и социологии (бывший Институт социальных наук). Там и книги выходят, и конференции проводятся в его честь. Миф о А. Д. Бачинском культивирует, естественно, кафедра истории Украины. Проходили мероприятия, посвященные В. С. Алексееву-Попову и А. М. Шабановой.
Может, я что-то пропустил. Но и так, как ни крути, перед нами волна со всеми ее составляющими -- придонной мутью, изумрудной, сверкающей на солнце водой и пеной. Такого взрыва интереса к истории факультета не было никогда за всю историю его существования. Почему?
Во-первых, потому что это, как выясняется, был золотой период истфака советской эпохи. Наш факультет того времени, наверное, не мог составить конкуренцию истфакам Московского и Ленинградского университетов. У нас не было «звезд», за исключением П. О. Карышковского, и, главное, возможностей столичных вузов. Но в стенах Одесского истфака сложилась группа профессионалов высокого класса, которая успешно работала со студентами, шлифуя из них специалистов и, главное, оказывая благотворное нравственное влияние. К ядру этого коллектива можно, на мой взгляд, причислить З. В. Першину, М. Е. Раковского, В. С. Алексеева-Попова, И. В. Завьялову, К. Д. Петряева, С. О. Аппатова, В. Н. Стан- ко, А. М. Шабанову, П. И. Воробья, А. Д. Бачинского, А. Г. Загинайло. Это были фронтовики и люди, непосредственно примыкавшие к «поколению победителей». Это была генерация преподавателей, которые получили опыление идеологией шестидесятников. Шестидесятничество -- это не диссидентство, а идеология советского либерализма. Значит, в ее центре находилась проблема свободы. Каждый в отдельности и все вместе они решали проблему свободы как ответственного существования в предлагаемых обстоятельствах.
Я бы не хотел здесь преувеличивать их тягу к свободе и впадать в сентиментальный идеализм по поводу дружности этого преподавательского коллектива. Это были разные люди и по степени таланта, и по мировосприятию, но есть такое понятие -- дух времени. Его флюиды витали в воздухе. А иначе откуда взялся такой мощный позыв к гласности и демократизации?
Драма свободы в условиях опыта несвободного существования роднит нас с нашими учителями. Биографы факультета доросли до сочувствия, до сопереживания своим учителям. Это, пожалуй, вторая существенная причина ренессанса золотой эпохи исторического факультета.
Извечным мотивом биографа является желание «рассказать правду», «как оно было на самом деле». С этой точки зрения весьма поучителен художественный фильм американского режиссера Питера Трэвиса «Точка обстрела» (2008 год). В нем восемь свидетелей убийства президента США излагают событие, которое происходило у них на глазах. И каждый по- своему. Восемь интерпретаций, восемь правд. Никто не лгал. «Как было на самом деле» было представлено режиссерской, девятой, версией. А как там было на самом деле -- кто знает? Истина ускользает от нас, оставляя после себя шлейф из субъективных правд. На этом феномене строится борьба историографий.
Нет плохих источников, если есть умение аналитически с ними работать. Я так думаю прежде всего в связи с автобиографическим жанром, который считается среди историков «неполноценным» из-за крайнего субъективизма источника. В ходу выражение: «Врет как очевидец». На самом деле крайне важно, как человек думает о себе, что он подчеркивает в других, на чем настаивает, что отрицает и о чем умалчивает. Был бы ответчик, а детектор лжи всегда найдется.
Автобиография, пожалуй, самый коварный и предательский жанр, ибо он в большей мере раскрывает личность автора, чем тот сам того желает. Доходит до смешного: автору кажется, что он кого-то обличает и судит, а на самом деле обличает он самого себя и себя же выставляет на суд людской. Размер души имеет значение, помимо, конечно, ума.
Биография сродни мифу о герое. Но является ли миф историческим жанром? Или это литературный жанр, к которому относится и исторический роман. Но кто сказал, что история -- это наука? Я утверждаю, что история -- это больше чем наука. В ней есть и научная часть (понятийный аппарат, строгий отбор фактов и их проверка на достоверность в ходе исследования), и литературная основа (язык, стиль писательства), и мифологический аспект, связанный с воображением.
Обратите внимание, как сегодня на Западе снимаются хорошие документальные фильмы на исторические темы. В них задействованы профессиональные актеры, играющие своих героев в костюмах и интерьерах соответствующей эпохи. Герои в таких фильмах, как правило, не говорят. Авторский текст идет за кадром. Он выверен и исторически достоверен. Но без визуальной картинки фильм был бы блеклым рассказом. Именно актеры включают наше воображение, что и позволяет создать завораживающий эффект ожившей эпохи.
У нас многие историки не умеют писать, но при этом выдают свое косноязычие за достоинство, которое якобы присуще научному жанру. Но нельзя описать жизнь человека, не проникнув в его внутренний мир, а это работа писательского воображения, интуиции. Вот почему в жанре исторической биографии доминируют писатели, а не историки. Литературное убранство биографического сочинения -- это как платье для Золушки, мечтающей о бале в королевском дворце. Обязательное условие! Писать историю о человеке и при этом не быть способным изящными словесными образами, точно найденными словами написать красочный портрет -- удел такого историка жалок, хотя и он имеет право на существование в узкой среде профессионалов, где ценится кропотливая работа с фактами. Но выйти на широкую аудиторию ему не дано, а значит «герою» крупно не повезло с биографом.
Историк не регистратор событий и фактов, но и не романист. Биограф выделяет человека, потому что тот выделялся при жизни своей неординарностью, влиянием на людей. В принципе любой человек достоин написанной биографии. Но в реальности биографию надо заслужить. Если человек достойно существовал в своем времени, и оно его не размазало, не сделало слепым орудием чужой воли, то память о нем может быть предметом жизнеописания. Нам интересен творческий человек, поскольку его творчество и есть выражение его духовной сущности. Нам интересно наблюдать, как орудует свободный дух внутри человека, как человек противостоит внешним обстоятельствам. Нам интересен исключительный человек -- борец и творец.
Вроде биограф решает задачу с заранее известным ответом. Ему нужно шаг за шагом показать на примере выдающейся личности неслучайность итога человеческой жизни. Все же какова роль предубеждения историка биографического жанра? Насколько оправдан его произвол в отборе фактов и значимых событий? Эти вопросы биограф решает опытным путем, создавая образ своего «героя» во внутреннем диалоге с ним. Фактаж сам по себе не может передать живой жизни человека. К строгой манере историка биографу надо добавить писательское воображение, основанное на собственном житейском опыте, передать дух времени, которое переживал «герой».
Сравнительно недавно я ознакомился со статьей д. и. н., заведующего сектором ИНИОН РАН А. В. Гордона о В. С. Алексееве-Попове [8]. Вроде бы автор писал о существовании В. С. в науке, а сердце заныло от тоски. Сумел-таки А. В. Гордон передать атмосферу удушающего одиночества и бессилия творческого человека в провинции. Но по сравнению с судьбой учителя и друга Алексеева-Попова -- Я. М. Захера (1893-1963), крупнейшего специалиста по Французской революции, получившего в общей сложности тринадцать лет лагерей по сфабрикованному обвинению в принадлежности к мифической меньшевистской организации, судьба самого Вадима Сергеевича сложилась более-менее благополучно. Если, конечно, не считать, что в годы войны он пережил блокаду в Ленинграде. Он был потомственный петербуржец, закончил истфак Ленинградского университета, успешно защитил диссертацию, но был вынужден после войны переехать в Одессу по причине подорванного здоровья.
Перед биографом стоит задача понять своего «героя» в его существе, в том, что явно или подспудно движет им, какая пружина раскручивает нить его судьбы, несмотря на колебания или отклонения от нее в те или иные периоды жизни. Если автор ухватил стержень личности своего персонажа, то все поля его взаимодействия с окружающим миром обретают структурное единство. Биография будет выстраиваться легко и естественно.
В качестве иллюстрации того, о чем сказано выше, проведу разбор биографического этюда Т. Н. Поповой «Евгений Николаевич Щепкин: жизнь как максима» [9, с. 180-196]. Татьяна Николаевна -- большой мастер и скрупулезный исследователь. Ее техника исторического анализа безупречна. Тем не менее есть что добавить.
Т. Н. Попова выстраивает свой очерк о Е. Н. Щепкине так: лик первый -- ученый и университетский преподаватель, лик второй -- общественный деятель и революционер. Е. Н. Щепкин готовил себя к научной и преподавательской деятельности, был университетским человеком и «вдруг» сорвался в революционную деятельность. В нем проснулся революционный темперамент. Ученый не обязан быть интеллигентом, но в традиции российской высшей школы профессора исповедовали интеллигентскую веру в социальный прогресс. Собственно, это и делало их европейцами, а не пресловутое стремление в Европу.