В целом же без метрики -- документа, отражающего базовые социальные характеристики подданного империи, -- трудно было рассчитывать на то, чтобы изменить свой статус, род занятий и место пребывания. Однако в отношении коренного населения это правило следует применять со значительными оговорками. Власть со времён Петра I всячески стремилась включить «инородцев» в систему демографического учёта, но до конца рассматриваемого периода в полной мере этой цели достичь не удалось. Множество остяков и тем более самоедов не вступало в официальный брак [6, ф. И- 191, оп. 1, д. 22, л. 138--138об; д. 15, л. 106-106об; ф. 427, оп. 1, д. 22, л. 17-17об]. Доля незаконнорождённых среди них в несколько раз превышала общероссийские показатели. Господство отношений, характерных для традиционного общества, сводило для «инородцев» к минимуму необходимость получения подобного рода справок и выписок.
Метрические сведения, составляемые причтами, нужны были не только для удовлетворения текущих нужд русскоязычных жителей края и запросов гражданских ведомств. Они использовались общественными деятелями при определении численности коренного населения за продолжительные промежутки времени. Полученные результаты становились основой для выработки государственной политики в отношении «инородцев». Характерный пример -- дискуссия о «вымирании», разворачивавшаяся на рубеже XIX-ХХ вв. Начало её положил профессор Казанского университета А. И. Якобий -- известный учёный, один из основоположников научной гигиены [19]. Он пришёл к выводу об «угасании» народов Тобольского Севера [28]. Его расчёты опирались на материалы приходского учёта начала XIX в., преимущественно на исповедные росписи и доступные ему современные сведения конца того же столетия. Другой исследователь -- общественный деятель, самаровский лесничий А. А. Дунин-Горкавич -- поставил под сомнение выводы А. И. Якобия, мотивируя своё мнение тем фактом, что приходской учёт отличался значительными погрешностями и не мог быть использован для столь однозначных выводов [7, с. 134-135].
Метрические сведения служили основой и для развёртывания отдельных видов медицинской деятельности. Приходские священники по распоряжению духовных и светских властей ежемесячно делали выборку об умерших от эпидемических болезней, которую затем отправляли в полицейские управления и врачебным управам. Согласно указу ТДК от 1 мая 1837 г. велись наблюдения «по метрическим книгам, какой младенец от какой оспы умер... какому младенцу, в каком селении или юртах, и каких лет привита оспа, и с каким успехом» [6, ф. И-156, оп. 16, д. 271, л. 31-32; ф. И-707, оп. 1, д. 3, л. 441об].
Информация о появлении «повальных и заразительных болезней» помогала принимать предупредительные меры окружным врачебным службам [6, ф. И-191, оп. 1, д. 5, л. 87]. В 1892 г. ларьяк- ский священник Н. А. Силин сообщал, что в середине февраля появилась эпидемия, свирепствующая в самом селе: «Тут нет такого дома, где не было всех или наполовину больных». Священник называет её симптомы: воспаление горла, сухой кашель, боль всей груди и т. д. Настоятель прихода выражал опасение, что с наступлением тепла болезнь примет широкий размах, т. к. «болотистые местности не дадут сухого и свежего воздуха». Поэтому Н. А. Силин выражал надежду, что «Если бы остался фельдшер в селе, тогда можно было бы надеяться на некоторую помощь, а теперь только руками разведёшь, со скорбью понимаешь головой и подумаешь: неужели люди тут в глуши не имеют права на медицинскую помощь? Едва ли так. Всё это вынудило меня довести до сведения Вашего [сургутского благочинного], как члена комитета народного здравия. с покорнейшей просьбой к вам о. благочинный обратить благосклонное внимание Сургутского Комитета народного здравия на выше изложенное может быть и наш голос о помощи из далёкой глуши будет услышан.» [6, ф. И-191, оп. 1, д. 18, л. 96]. Просьба не осталась без ответа. Окружным врачом в Ларьяк назначается лекарский ученик «для определения появившейся болезни», а вскоре здесь был открыт фельдшерский пункт.
Священники контролировали санитарно-гигиенические нормы при погребении умерших и надлежащее состояние мест захоронения [6, ф. И-191, оп. 1, д. 13, л. 187а]. В ведении церкви находился общий надзор за благоустройством кладбищ, о чём, в частности, говорилось в одном из пунктов указа ТДК: «Всевозможно располагать настоятелей церквей и старост заботиться о поддержании чистоты на кладбищах, каковая достижима при условии ежегодной очистки мусора... к насаждению деревьев на кладбищах принять все зависящие меры, так как деревья служат одним из лучших способов к обезврежению кладбищ и самым дешёвым украшением их» [6, ф. И-191, оп. 1, д. 25, л. 296об].
В ряде случаев приходилось отступать от принятого в христианстве порядка проводов прихожан в мир иной. Так, сургутский городовой врач в 1887 г. во время эпидемии просил благочинного нарушить традиционную погребальную обрядность -- захоронение умершего на третий день, «ввиду могущего произойти от сего распространения заразы от инфекционного трупа», скорейшем отпевании усопшего «ранее положенного церковного срока» и предании его тела земле в день кончины [6, ф. И-189, оп. 1, д. 77, л. 150, 153, 159].
В переписке причта с присутственными местами встречаются прошения от сургутской городской больницы и полицейского управления о погребении за счёт церкви и о совершении молебнов на кладбищах «об усопших не имевших родственников» [6, ф. И-189, оп. 1, д. 77, л. 9, 15-16, 26, 136, 149]. Таковыми чаще являлись «инородцы» из дальних юрт, помещённые в сургутскую больницу на лечение, либо переселенцы с пароходов, умершие в пути, реже -- находившиеся в командировке по служебным обязанностям в Сургутском крае [6, ф. И-189, оп. 1, д. 77, л. 8-9, 15-16об, 41].
До 1894 г. переселенческое движение за Урал шло главным образом водным путём через Тюмень до Томска по Туре, Иртышу и Оби. Смертность переселенцев, отправляющихся на новые места, оставалась высокой. Как отмечали дореволюционные исследователи «переселенческого вопроса», крестьяне, покидая из-за малоземелья родные места, пускались в путь малоподготовленными к дальней дороге, нередко с малолетними детьми, терпели во время следования в Сибирь множество лишений и тягот [29, с. 282; 13, с. 354; 10, с. 26, 29]. За 1887 г. сургутским окружным полицейским управлением сообщалось о трёх смертях на пароходах, проходящих из Тюмени в Томск мимо Сургута. В подобных случаях капитан или представитель судовладельца обращался к полиции и причту сургутской Троицкой церкви «предать тело земле по христианскому обычаю» [6, ф. И-189, оп. 1, д. 77, л. 15-16об].
Ещё одна проблема, затрагивавшаяся в переписке благочиний и причтов, -- продовольственное снабжение населения. То, что обеспечение хлебом северного края периодически вызывало большие затруднения, свидетельствуют замечания, высказанные гражданскими губернаторами А. М. Корниловым [11, с. 69-70, 79, 88] и В. А. Тройницким [8, с. 361-368] по итогам их поездок на Тобольский Север.
Русская православная церковь принимала участие в становлении в крае, несмотря на его суровые природно-климатические условия, традиционной русской земледельческой культуры, практикуя занятия животноводством, опыты по посеву хлебов, выращиванию овощей.
Указом Св. Синода 1841 г. через ТДК направляется предложение министра государственных имуществ П. Д. Киселёва о необходимости приглашать «поселян» к посеву картофеля «как овоща, который менее прочих подвержен влиянию засухи и в случае неурожая хлеба доставляет здоровую пищу» [6, ф. И-189, оп. 1, д. 17, л. 41-43, 114]. О принятой правительством мере к распространению этой огородной культуры сообщалось через духовные правления всем причтам Березовского края. Духовенству консистория предписала не только довести до сведения прихожан всю «очевидную пользу» от разведения картофеля, но и «внушением и собственным примером, содействовать приведению сей меры в исполнение» [6, ф. И-189, оп. 1, д. 17, л. 43]. Особо «ревностным в сельскохозяйственных успехах» государь, «пекущийся о благе своих верноподданных, соизволил назначить особые премии в 15-20 рублей серебром» [6, ф. И-189, оп. 1, д. 17, л. 114].
Как показала Н. А. Миненко, охотничий и рыбные промыслы, торговля являлись основой существования малочисленных групп русского населения Северо-Западной Сибири на всём протяжении XVIII -- первой половины XIX в. и сохраняли своё значение в последующем [14, с. 52-70]. Н. А. Абрамов, живший в Березове в 1840-х гг., писал о сильных наводнениях, мешавших занятию сельским хозяйством [1, с. 402, 432], но в то же время отмечал, что всё русское население практиковало выращивание огородных культур. В 1851-1853 гг. сургутский благочинный В. А. Кайдалов производил опыты с посевом ячменя, овса и конопли; собирал информацию о сельскохозяйственных экспериментах местного населения [6, ф. И-189, оп. 1, д. 1, л. 10об]. За успешные земледельческие опыты он получил благодарность от Русского Императорского географического общества, а в 1861 г. был награждён малой золотой медалью Вольного экономического общества. Юганский священник И. Я. Тверитин известен своими многолетними опытами по акклиматизации зерновых культур к северным условиям края. Тщательные наблюдения позволили И. Я. Тверитину сделать вывод, что в районе с. Юган целесообразно выращивать только озимые, в первую очередь -- рожь. Были установлены оптимальные сроки засева и сбора зерновых, агротехнические приёмы и орудия труда. Помимо расширения пашни, увеличившейся к 1867 г. до 14 десятин, священник построил в Югане мельницу, овин. С 1859 г. он производил опытные посадки картофеля, к концу XIX -- началу ХХ вв. ставшего основной огородной культурой края. В голодные годы юганский священник продавал скопившиеся у него запасы хлеба по цене вдвое ниже рыночной, а затем и вовсе раздавал выращенное им зерно бесплатно. «Из этой ржи инородцы как и из муки приготовляли для себя пищу кашу, по слову их называемую “бурдук”, единственную пищу употребляемую ими во всякое время голода», -- отмечалось в переписке генерал-губернатора Западной Сибири Г. Х. Гасфорта [6, ф. И-152, оп. 39, д. 74, л. 26]. Отчёты о своих сельскохозяйственных опытах И. Я. Тверитин отсылал в научные журналы -- «Труды Вольного экономического общества», «Вестник Императорского Русского Географического общества», и отправил семена ржи «весьма хорошего качества» на Всероссийские сельскохозяйственные выставки 1860 и 1864 гг. [25].
Малочисленность чиновничества, отдалённость от губернского центра при отсутствии регулярного транспортного сообщения приводили к тому, что повсеместно на приходских священников возлагалась обязанность информирования населения о важнейших событиях, произошедших в стране [6, ф. И-189, оп. 1, д. 52, л. 70-70об]. К их числу относились объявления о начале войны и заключении мира, о бракосочетании царствующих особ, рождении членов императорской семьи, о «покушении на священную жизнь его величества», проведении общественно-политических реформ и др.
Так, за 1856 г. сургутский причт получил 6 подобных документов, включая манифесты «о благополучно совершившемся бракосочетании их императорских высочеств великого князя Николая Николаевича с великой княгиней Александрой Петровной», «о должном свершиться в августе священном короновании и помазании его императорского Величества» [6, ф. И-189, оп. 1, д. 1, л. 4, 9].
На духовенство могли возлагаться и своего рода «экстраординарные» обязанности. Березовская городская управа в январе 1888 г. обратилась к причту и старосте березовского Воскресенского собора с просьбой использовать церковный колокол для подачи сигнала тревоги по случаю «огненной стихии» или наводнения. Подавляющее большинство зданий на Тобольском Севере было деревянным. В документах часто встречаются свидетельства о признании необходимым «в случае пожара производить набатный звон на ближайших к месту пожара церквях» [6, ф. И-191, оп. 1, д. 10, л. 171; оп. 1, д. 25, л. 305]. Поэтому понятно, что члены городской управы после повреждения сигнального и часового колокола просили на время использовать для «отбития тревоги» колокол собора, оповещая население о тревожных ситуациях [23, с. 357].
Всем причтам севера епархии ТДК в 1892 г. поручалось предоставить географические карты приходов «с указанием рек, болот, лугов и лесов», числа жителей [6, ф. И-191, оп. 1, д. 18, л. 7-7об]. Священник с. Юган рапортом от 15 мая 1892 г. отчитался о составлении географической карты Юганского Богоявленского прихода [6, ф. И-191, оп. 1, д. 18, л. 126]. Во время ревизии Нижне-Лумпокольской церкви епископом Евсевием (Гроздовым) в июне 1911 г. в путевом журнале появилась запись: «приятно удивлён» умело исполненной географической карте, на которой были указаны все селения прихода и границы соседних приходов [21].
Причты занимались сбором статистических сведений об образовательных учреждениях края. Комитет грамотности Императорского вольного экономического общества в 1895 г обращался с просьбой о предоставлении данных о начальных училищах, приютах и воскресных школах на территории благочиний Тобольского Севера [6, ф. И-191, оп. 1, д. 18, л. 1-11; д. 20, л. 105-107]. Тобольское губернское правление приглашало благочинных к сотрудничеству в подготовке девятого выпуска календаря Тобольской губернии на 1896 г., просило сообщить о том, какими материалами можно было бы дополнить это издание, указать на неточности и недочёты [6, ф. И-191, оп. 1, д. 18, л. 277-277об].
Выполняя роль регулятора нравственных ценностей в обществе, православные причты и миссионеры сообщали гражданским властям о тех непорядках, которые встречались в социальном устройстве. В первую очередь их беспокоила имущественная несостоятельность инородцев, являвшаяся следствием не только их отсталости, но и коррупционных махинаций вахтёров хлебозапасных магазинов Вахтёр (или смотритель, заведующий) хлебозапасного магазина принимал доставленную баржами муку, хранил её, отпускал коренному населению, вёл учёт.. Надлежащего надзора за кредитной торговлей не существовало. Священники (как и настоятели Кодинского монастыря) обращали внимание епархиальных властей на то, что остяки находятся в «неуплатных долгах» за казённый хлеб. В 1884 г. сургутскому благочинному поступил рапорт от настоятеля юганской Богоявленской церкви, где он, объясняя причины падения за последний год продажи ритуальных свечей, сетовал на разорение паствы: «Он [инородец.-- О. Ц.\ от дня рождения своего не едал хлеба дешевле руб. серебром за пуд, получая за такую цену хлеб... Не имея возможности уплатить за годовой в казну хлеб, много ли он может и на чего брать воска при церкви?... Содействий со стороны гражданского Начальства нет никаких, несмотря на то, что извещаем и просим оное в таковом деле» [6, ф. И-191, оп. 1, д. 15, л. 106об]. Образ священника-заступника и помощника стал частью изменившихся представлений «инородца» о «русском мире», контрастировавшего со взглядами на хищного купца, мелкого чиновника, опутывавшего коренных жителей сетями неоплатных кредитов.