and Therapy // British Journal of Medical Psychology. 1997. Vol. 70. No. 2. P. 113-147; Gilbert P.
Evolution, Social Roles, and the Differences in Shame and Guilt // Social Research. Vol. 70. No. 4.
P. 1205-1230. См.: GilbertP. Evolution, Social Roles, and the Differences in Shame and Guilt. P. 1213-1215.
Стыд и моральные санкции
Если попытаться определить место стыда в морали, то эта эмоция окажется в такой рубрике, как «негативные моральные санкции». Под санкциями обычно понимают такой источник обязывающей силы определенной нормы, который связан с последствиями ее соблюдения или нарушения. Если за соблюдением нормы следуют какие-то позитивные состояния, а нарушение влечет за собой что-то нежеланное и болезненное, то знающий об этом человек получает действенный мотив исполнять эту норму. В центре внимания этической теории находятся негативные санкции, и именно они важны для анализа морального статуса стыда.
Философы довольно активно спорят о том, существуют ли вообще моральные санкции, а если существуют, то какие явления можно причислить к ним. Имеется крайняя позиция, рассматривающая мораль как такую совокупность ценностей и норм, которая вообще не опирается на механизмы санкционирования. С этой точки зрения любые опасения по поводу последствий поступка разрушают внутреннюю логику морального саморегулирования. Мораль имеет место лишь там, где наши действия определяет непосредственное уважение к нормативному требованию, особому образу жизни или объекту заботы и ответственности. Однако преобладающая часть теоретических образов морали все же включает в себя то или иное понимание моральных санкций. Задачей теоретиков при этом является установление специфики таких санкций в сравнении с санкциями правового или обычно-правового характера. Границы между ними, как правило, проводятся на основе использования трех понятий: «неформальный» («неинституциональный»), «идеальный» («духовный»), «внутренний».
В тех случаях, когда специфика нравственных санкций определяется через их неформальный (неинституциональный) характер, подразумевается то, что в морали отсутствует строго кодифицированная основа для вынесения оценок, нет лиц или органов, которые уполномочены определять и реализовывать санкции. Итоговый ряд в части негативных санкций при этом может быть чрезвычайно широк: он включает не только знаки неодобрения, но также бойкот и требования признать вину и покаяться13.
В тех случаях, когда предыдущий признак дополняется понятием «идеальный», или «духовный», подразумевается необходимость сохранения в числе негативных последствий нарушения нормы «собственного отношения человека к своим действиям» (О.Г. Дробницкий)14. Если внешний источник санкции и присутствует, то он выступает лишь как повод к формированию такого отношения. Осуждение другими людьми, например, должно сопровождаться внутренним признанием его оправданности (то есть признанием того, что выносящие суждения люди правильно поняли суть морального требования и правильно применили его к конкретной ситуации). Осуждение оказывается болезненным и нежеланным следствием поступка именно в силу данного эффекта, и, значит, смысл санкции связан не с формированием у ее объекта опа- Бакштановский В.И., СогомоновЮ.В. Санкции моральные // Этика: Энцикл. слов. М., 2001.
С. 418-419. Дробницкий О.Г. Моральная философия: Избр. тр. М., 2002. С. 256. сения материальных или социально-статусных потерь, а с надеждой инициировать свободную и сознательную реакцию индивида на собственное деяние (ср: «санкции... морали носят идеальный характер, они обращены к человеку как сознательному и свободному субъекту» (Р.Г. Апресян))15. Признание моральных санкций идеальными (духовными) затрудняет введение в их число тех воздействий со стороны сообщества, которые, несмотря на свой неформальный (неинституциональный) характер, не просто указывают на моральное качество совершенного поступка, но и чем-то ограничивают совершившего его человека (у Дробницкого - «затрагивают реальное положение и интересы», у Апресяна - «касаются прямо личной свободы или имущественного положения индивида», а также связаны с потерей общественной «поддержки»)16. Во всяком случае, такие явления, как бойкот или требование покаяния, идеальными санкциями назвать сложно.
Наконец, моральные санкции могут определяться не просто как идеальные, но и как исключительно внутренние. На современные представления о внутренних санкциях решающее влияние оказало их понимание Дж.С. Миллем. В рубрику «внешних санкций» Милль поместил «поощрения или наказания, физические или моральные, исходящие как со стороны бога, так и со стороны наших ближних». Однако «высшей нравственной санкцией любой системы морали» он считал внутреннюю, то есть ту «боль, которая терзает нас с большей или меньшей силой, когда мы нарушаем свой моральный долг, и может быть настолько нестерпимой в натурах, получивших подлинно нравственное воспитание, что для них такое нарушение становится практически невозможным»17. Милль не рассматривал при этом моральную психологию упрощенно, так, что нравственные поступки есть исключительно результат страха перед ожидающей внутренней болью, болью угрызений совести. В «Замечаниях о философии Бентама» он прямо указывал на то, что не только страх будущих угрызений, но и боль от самого обдумывания возможности совершить безнравственный поступок заставляет людей воздерживаться от него18. Способность испытывать второй вид боли, по Миллю, является признаком подлинной добродетели. Другими словами, Милль признавал, что в морали присутствует саморегулирование, которое, если опираться на используемое в данной статье определение санкции, можно было бы назвать «вне- санкционным». Однако оно обязательно дополняется действием внутренних и внешних санкций. При этом именно внутренние санкции являются центральными для морали. Для иных теоретиков они оказываются не просто центральными, а единственными в этой сфере19.
Как выглядит стыд в свете охарактеризованных выше подходов к моральным санкциям? Если моральные санкции только неформальны (неинституциональны), он, несомненно, входит в их число. Если они являются еще и идеальными (духовными), он также остается эмоцией, занимающей важное место в процессе нравственного саморегулирования. А вот отождествление моральных санкций с внутренними сохраняет статус моральной санкции исключительно за чувством вины или угрызениями совести и вытесняет стыд за пределы морального опыта. Соответственно, признание или непризнание стыда нравственной эмоцией зависит от того, насколько сильна аргументация в пользу такого отождествления.
Существует три основных аргумента в пользу ограничения моральных санкций внутренними. Все они связаны с тем, что даже идеальные (духовные) внешние санкции инициированы осуждением со стороны другого человека. Первый аргумент. Осуждение довольно часто опирается на разного рода коллективные предрассудки, легитимизирующие безнравственное поведение или придающие моральное значение нравственно безразличным действиям. Человек, который чувствителен к внешнему осуждению, вынужден в большей или меньше мере соглашаться со всеми этими искажениями нормативного содержания морали. Второй аргумент. Необходимость принимать во внимание внешнее осуждение свидетельствует о недостаточном совершенстве человека и не дает ему переключиться на те способы выбора собственных поступков, которые свойственны более совершенной в нравственном отношении личности. Третий аргумент. Само по себе вешнее осуждение является морально недопустимым, поскольку осуждающий другого человек узурпирует чужую нравственную свободу и формирует у себя разрушительное для морального сознания впечатление, что он совершеннее других. Следовательно, все санкции, опирающиеся на внешнее осуждение, изначально находятся за пределами морали.
Для дальнейшего хода данного исследования наиболее важным является второй аргумент, поэтому я остановлюсь на нем немного подробнее и непосредственно в связи со стыдом. Мысль о том, что стыд является выражением лишь относительного морального совершенства, появилась в этической мысли очень давно. Ее высказал еще Аристотель, разотождествивший стыд, который является «условно порядочным» явлением, и «безусловно порядочную» добродетель: «Нелепо ведет себя тот, кто, совершив один из постыдных поступков, стесняется и думает, что тем самым он порядочный человек. Стыд ведь бывает за произвольные поступки, а порядочный человек по своей воле никогда не сделает дурного»20. Этот пассаж из Аристотеля относится к так называемому ретроспективному стыду и указывает на то, что о значительной степени несовершенства характера свидетельствует именно он. Но как быть со стыдом проспективным, связанным с работой воображения? В особенности если на его основе удается эффективно предотвращать дурные поступки. В аристотелевской традиции он также рассматривается как признак нравственного несовершенства, хотя и в меньшей мере. Если человеку приходится мысленно предвосхищать потенциальное бесчестье, если он допускает возможность совершения поступка, который повлечет за собой порицание, и лишь работа воображения Аристотель Никомахова этика. С. 143.
удерживает его от постыдных действий, то такой человек стоит на нижних ступенях лестницы самосовершенствования. Вероятно, это подразумевал уже Аристотель, а Фома Аквинский зафиксировал прямо и недвусмысленно: «Совершенный в добродетельном навыке не схватывает то, делание чего было бы бесчестным и постыдным, как некую возможную трудность, то есть как то, что ему трудно [избежать]» Фома Аквинский. Сумма теологии. Ч. II-II. Вопросы 123-189. С. 168..
В предложенной Аристотелем и Аквинатом версии тезис о несовершенстве стыдящегося человека соответствует не столько утверждению о приоритетности каких-то иных санкций по отношению к чувству стыда, сколько признанию приоритета внесанкционого саморегулирования над опирающимся на санкции. Однако аристотелианский тезис «стыд не является добродетелью» контрастно оттеняет то обстоятельство, что у разных видов идеальных санкций имеются градации в перфекционистском отношении. Например, перед теми людьми, которые ориентируются на страх возможного бесчестья, всегда открываются два пути: не совершать дурной поступок или, совершив, скрывать его от других. Тот же, кто опасается будущих собственных укоров, имеет лишь один вариант поведения - не делать дурного. В этом смысле он более крепко связывает себя с нравственными ценностями и нормами, и в силу этого он более добродетельный или более совершенный человек. Это обстоятельство позволяет вести речь о квазиморальном характере стыда.
Гораздо более мощным и радикальным второй аргумент в пользу исключительно внутреннего характера моральных санкций оказывается в тех случаях, когда в качестве подлинного морального совершенства воспринимаются лишь те свойства личности, которые обретены автономно, или же когда само совершенство отождествляется с реализацией автономии. К примеру, А.А. Гусейнов пишет: «Действенность нравственности, соответствующая ее претензиям на автономность и безусловность, состоит именно в... возможности запретить действия на основании одних лишь (курсив мой. - А.П.) нравственных критериев» Гусейнов А.А. Нравственность в свете негативной этики // Мораль. Разнообразие понятий и смыслов: К 75-летию А.А. Гусейнова. М., 2014. С. 28.. Отсюда следует, что если моральный субъект отказывается от безнравственного действия в связи с какими-то иными факторами, то мотивация его поступка уже не является моральной. Как заметил У. Франкена, подробно реконструировавший, но не разделявший данную позицию, санкции, связанные с похвалой или осуждением, «являются причиной того, что люди делают именно то, что сделал бы в этой ситуации хороший человек, но они не ведут к тому, чтобы люди делали это так, как делает хороший человек» Frankena W. Is Morality a Purely Personal Matter? // Midwest Studies in Philosophy. 1978. Vol. III. P. 128.. Если спроецировать последнее утверждение на проблему стыда, то мы увидим, что на весах морального совершенства поступок, продиктованный предвосхищением стыда, весит немного, во всяком случае, не намного больше, чем поступок, продиктованный страхом правового наказания. И подобно страху наказания, стыд должен быть исключен из числа моральных явлений.
Реабилитация стыда: основные стратегии
Каковы возможные стратегии, позволяющие обосновать моральный статус стыда, несмотря на его гетерономный характер? Существуют два рассуждения, направленных на достижение этой цели. Первое сосредоточено на демонстрации того, что сомнительные с точки зрения морали свойства стыда не так уж велики. Другими словами, оно демонстрирует, что стыд не столь уж гетерономен. Второе направление связано с доказательством того, что сомнительные свойства стыда не столь уж сомнительны. Другими словами, его гетероном- ность не имеет решающего значения. Она не то чтобы совсем не важна, но просто должна оцениваться вместе с другими свойствами этого переживания, и другие свойства могут компенсировать недостаток автономности.
Первая стратегия реабилитации стыда апеллирует к его внутренней составляющей и возникающей на ее основе дистанции по отношению к реальной аудитории и ее суждениям. Тем самым может быть блокирован первый аргумент против присутствия внешних санкций в морали и частично - второй. Однако третий аргумент практически не затрагивается. Как мы уже видели на примере ранних философских интерпретаций стыда, стыд предполагает существенную избирательность в отношении тех, чье суждение вызывает эту негативную эмоцию. Кроме того, стыдящийся человек может быть сосредоточен на воображаемом и лишь возможном суждении значимого другого. Некоторые современные исследователи уделяют специальное внимание данному обстоятельству. И не только те, которые пытаются доказать, что сущность стыда никак не связана с внешним источником негативных переживаний. Для представителей аристотелевской традиции понимания стыда способность этого чувства обособляться от реального осуждения служит указанием на то, что опирающийся на стыд моральный выбор сочетает в себе две очень важные характеристики. Он не является сугубо конформистским, но при этом не игнорирует включенность морального субъекта в систему межличностных связей и зависимостей.
Феноменологический анализ «внутреннего стыда» попытался провести Гилберт. Он отождествляет «внутренний стыд» с переживанием собственной приниженности и неадекватности, которое порождено не просто несоответствием желанному образу самого себя, а опасной близостью своих реальных свойств к полной противоположности этого образа. В ситуативных своих проявлениях такой стыд не инициирован извне и встроен в процессы независимой самооценки. Внешний и внутренний стыд, по Гилберту, не имеют жесткой взаимной связи. В отношении какого-то конкретного предмета внутренний стыд вполне может не сопровождаться внешним стыдом (если люди, высказывающие оценки, не являются для меня значимыми другими) или, наоборот, не сопровождать внешний стыд (если, несмотря на мою эмоциональную уязвимость для чужой оценки, убеждения подсказывают мне, что эта оценка неверна). Однако автономность внутреннего стыда у Гилберта далека от абсолютной. Во-первых, понимание собственной приниженности и неадекватности продолжает оформляться в категориях социальной непривлекательности (я выгляжу так-то, а не просто - я такой-то). Во-вторых, внутренний стыд формируется на основе воспоминаний о прошлых эпизодах переживания стыда (то есть воспоминаний о внешнем пристыжении). В-третьих, социальная непривлекательность соотносится с конструируемым на основе воспоминаний образом значимой для человека публики24. Недавние исследования, опирающиеся на модель Гилберта, показали, что внутренний стыд формируется на основе тех детских воспоминаний, в которых задействованы люди, вызывающие привязанность25.