Следует подчеркнуть еще один созвучный аспект российской и монгольской историографии - высокая оценка профессионализма уполномоченного российского правительства в Монголии И. Я. Коростовца в подготовке и подписании Соглашения и виртуозность многоходовой комбинации, которая заложила будущие более широкие международные связи. Все это стало болезненным ударом для Китая, который по-прежнему имел намерения оставить Монголию под своей юрисдикцией. Это привело к подготовке и подписанию Русско-китайской декларации от 5 ноября 1913 г., которая также нашла отражение в современной российской и монгольской историографии.
Важно, что современная российская историография справедливо рассматривает Русско-китайскую декларацию как продолжение Русско-монгольского соглашения 1912 г., создавшего правовое поле для повышения статуса Монголии в системе международных отношений. Причем согласованность действий позволила России и Монголии «успешно противостоять потенциально возможным японскому и американскому вариантам развития событий». По первому варианту Япония оттеснила бы Россию и осуществила бы влияние на Внешнюю и Внутреннюю Монголию и на весь Северо-Восточный Китай. При таком развитии событий легитимность монархии богдо-хана была бы сведена на нет и Монголия вернулась бы в «лоно» преемника Цинской империи - республиканского Китая «в статусе обычной китайской провинции» [39, с. 41]. Второй вариант означал однозначную ориентацию США на режим Юань Шикая, на принципы «открытых дверей» в отношении всего Китая [39, с. 41]. К этому следует добавить, что стремление Урги отвоевать у Китая Внутреннюю Монголию и начавшиеся боевые действия не имели никаких перспектив и потому не увенчались успехом. Е. А. Белов подробно рассматривает весь ход боевых действий, против которых решительно возражало царское правительство, соблюдая условия секретного русско-японского договора 1907 г. о разделе сферы влияния в отношении Китая [19, с. 91-92]. И дело даже не в том, что Россия ни материально, ни дипломатически не поддержала Ургу в этом предприятии, а в явном военной превосходстве китайцев и отсутствии поддержки со стороны местного монгольского населения. Поэтому естественным ходом развития событий стало подписание 5 ноября 1913 г. Русско-китайской декларации, в соответствии с которой Внешняя Монголия (Халха и Кобдоский округ) получила широкую автономию в составе Китая, который сохранял над ней сюзеренитет [19, с. 97]. Однако переговоры не были победным маршем. Из-за непримиримости позиций сторон по монгольскому вопросу переговоры шли медленно и трудно. Но основная заслуга российской делегации, как подчеркивает Е. А. Белов, заключается в том, что в Декларации хотя и «не упоминалось русско-монгольское Соглашение, но его содержание полностью вошло в текст этого документа» [19, с. 110].
Таким образом, современная российская и монгольская историография созвучны в плане оценки дипломатических шагов Российской империи как важнейшего этапа будущего Тройственного кяхтинского соглашения 1915 г.
Тройственное кяхтинское соглашение 1915 г.
Тем не менее некая двойственность, определенная незавершенность и недосказанность дипломатических актов 1912 и 1913 гг. поставили перед дипломатическими кругами России, Китая и Монголии задачу скорейшей подготовки тройственного акта, в котором можно было бы снять все имеющиеся политические противоречия. Подготовка и подписание такого Соглашения нашли широкое отражение в современной российской и монгольской историографии, которая отмечает всю сложность и нестандартность ситуации, возникшей в ходе восьмимесячной работы конференции по подготовке подписания заключительного документа. Об этом красноречиво говорит факт, на котором акцентирует наше внимание современная историография: на конференции было представлено три готовых проекта, принципиально отличающихся друг от друга в трактовке статуса Монголии. Первый, китайский, проект предполагал превращение Монголии в обычную провинцию Китая; второй, российский, проект исходил из идеи широкой автономии Монголии под сюзеренитетом Китая; третий, монгольский, проект отстаивал государственную независимость Монголии [29]. Для объективной оценки важнейшего для Монголии и международного права дипломатического акта особую важность представляет монография монгольского ученого О. Батсайхана «Независимость Монголии и тройственное Кяхтинское соглашение Китая, России и Монголии 1915 г.», в которой опубликованы протоколы всех заседаний тройственной конференции [97], позволяющие непредвзято оценить всю сложность и все перипетии договорного процесса.
В современной российской и монгольской историографии подробно анализируется весь ход восьмимесячных переговоров, которые увенчались победой российского варианта [10; 16; 18; 20; 26; 41; 44; 45; 95]. Это стало «окончательным международно-правовым оформлением автономного статуса Монголии, тем самым позитивно решив “монгольский вопрос”» [39, с. 42]. Кяхтин- ское соглашение определило внутренний и международный статус Внешней Монголии, получившей широкую автономию с правом заключать экономические соглашения и договоры с иностранными государствами. Протокол 1912 г. и Соглашение 1913 г. были признаны имеющими полную силу. Но будучи под контролем Российской империи, подчеркивают российские историографы, Монголия могла заключить такие договоры лишь собственно с Россией и Тибетом [19, с. 127; 39, с. 43].
Современная российско-монгольская историография дает высокую оценку итогам переговоров, хотя они в полной мере не отвечали требованиям монгольской стороны объединить Внешнюю и Внутреннюю Монголию. Тем не менее это было единственным оптимальным решением с точки зрения формирования благоприятной геополитической ситуации в регионе и для создания легитимной монгольской государственности. Но для современного читателя представляется наиболее важной оценка блестящего российского ученого и дипломата, занимавшего пост директора Второго департамента МИД Российской империи барона Б. Э. Нольде, приведенная в исследовании
И. Я. Коростовца: «Создание Монголии - одно из крупных дипломатических достижений императорской России» [42, с. XVIII].
Следует отметить еще один важнейший шаг российской дипломатии, который был сделан при подготовке Кяхтинского соглашения. Так, заботясь об укреплении своих дальневосточных границ, Россия осуществила практически безболезненное присоединение к империи тюркоязычного ламаистского Урян- хая, что было связано с проблемой определения линии прохождения российско-китайской границы. И если в работе «архитектора» дальневосточной политики России в начале ХХ в., блистательного российского дипломата И. Я. Коростовца этот факт вызывает законную гордость [42, с. 259], то в современном российском монголоведении эта несомненная дипломатическая победа осталась за бортом научных интересов и получила звучание совсем недавно, в работе международной конференции «Единая Тува в единой России: история, современность, перспективы», проходившей в связи с празднованием в 2014 г. 100-летия единения России и Тывы. Между тем в первой четверти ХХ в. эта акция Российской империи стала причиной сближения Китая и Монголии и даже конфликта России и Монголии сразу же после победы монгольской революции 1921 г.
Личность в истории: роль И. Я. Коростовца и VIIIБогдо Джебцзундамба-хутухты в становлении монгольской государственности
Анализируя ход и результаты Синьхайской революции, а также ее последствия в части создания монгольской государственности, российская и монгольская историография важное внимание, причем обоснованно и заслуженно, уделяет особой роли Богдо-гэгэна VIII Джебцзундамба-хутухты [12; 9; 19; 96; 100] и уполномоченного императорского российского правительства в Монголии И. Я. Коростовца [4; 13; 14; 62; 74; 98], которые стояли у истоков нового государства и заложили основы российско-монгольских отношений в ХХ в.
Интерес к деятельности И. Я. Коростовца был вызван опубликованием его многолетнего исследования по истории Монголии на русском языке [42], «Дневника русского уполномоченного в Монголии» [41], а также проведением в Улан-Баторе в 2013 г. международной научной конференции, посвященной деятельности российского дипломата (Монгол-оросын 1912 оны гэрээ ба И. Я. Коростовец. Олон улсын эрдэм шинжилгээний бага хурлын материал), среди выступлений на которой можно выделить доклады как российских (Е. И. Лиштованный, Л. В. Курас, Б. Д. Цыбенов), так и монгольских ученых (О. Батцайхан, Ц. Батбаяр, Н. Хишигт и др.).
В то же время публикации в российской и монгольской периодике о Джебцзундамба-хутухте, не считая небольшой главы в монографии Е. А. Белова [19], принадлежит лишь перу О. Батсайхана, хотя Богдо-гэгэн, несомненно, заслуживает большего внимания.
Есть, пожалуй, и еще одно отличие в оценке современной историографией двух выдающихся личностей. Если долгое время личность И. Я. Коростовца была в забвении, что было обусловлено сменой общественно-политического строя и эмиграцией российского дипломата, то память о Джебцзундамба- хутухте, в соответствии с государственной идеологией СССР и МНР, подвергалась шельмованию.
В современной российской и монгольской историографии дипломатическая деятельность И. Я. Коростовца получила научное освещение. Правда, это касается лишь монгольского периода, и в этом пальма первенства принадлежит
О. Батсайхану, который смог ознакомиться с личным делом дипломата, находящимся на хранении в Архиве внешней политики Российской империи. При этом особый интерес представляет деятельность И. Я. Коростовца в качестве уполномоченного Российской империи для ведения переговоров с монгольским правительством. Исследователи, с опорой прежде всего на архивные документы, скрупулезно и подробно рассматривают чуть ли не каждый день девятимесячного пребывания российского дипломата в Монголии. И в этой связи особый интерес представляет дневник И. Я. Коростовца, в материалах которого мы видим не только настоящего профессионала, радеющего об интересах империи, стоявшего у истоков нового государства, знавшего проблему изнутри, непосредственно влиявшего на ход исторических событий, но и ученого- аналитика, представившего уникальный материал по истории монголов начала ХХ в. [14, с. 83]. В этой связи несомненный интерес представляет небольшое выступление О. Бакич на конференции в Улан-Баторе, благодаря которому «Дневник русского уполномоченного» увидел свет, вначале - на русском (2009), а затем - на монгольском (2010) языке [4]. Именно дневник дает нам возможность не только увидеть фигуру Богдо-хана, оценить его ум, прозорливость государственного деятеля и лидера молодого государства, дипломатический такт, его окружение, быт, пристрастия, но и выявить отношение к нему выдающегося русского дипломата. И здесь, на наш взгляд, следует акцентировать внимание российских и монгольских ученых на том, что деятельность И. Я. Коростовца и Богдо-хана во многом созвучна и неразделима, ибо именно они стояли у истоков монгольской государственности и именно их позитивная деятельность привела к желаемому результату. Поэтому и исследовательский интерес к рассматриваемым историческим личностям должен быть созвучным и неразделимым. Но если роль И. Я. Коростовца ограничилась переговорным процессом и подписанием Российско-монгольского соглашения 1912 г., то роль Богдо-хана продолжала расти. А после Кяхтинского соглашения 1915 г., когда Внешняя Монголия превратилась в геополитический центр региона и «становилась ядром притяжения родственных монголоязычных народов, населявших пространство от Байкала до Великой Китайской стены» [39, с. 44], фигура Богдо- гэгэна начала приобретать сакральный характер, а в будущем способствовала возникновению движения панмонголизма.
Таким образом, мы выявили общее и особенное в современной российской и монгольской историографии в оценке Синьхайской революции и ее воздействия на Монголию, которая в целом сходна.
Но есть и некоторые расхождения. Все монгольские ученые единодушны в оценке событий 1911 г. как национальной революции в Монголии, апогеем которой стало возведение Богдо-гэгэна VIII Джебцзундамба-хутухты на государственный престол. А О. Батсайхан назвал Богдо-гэгэна «руководителем и отцом Монгольской национальной революции 1911 года» [9].
Диаметрально противоположной является оценка крупного российского монголоведа Е. А. Белова: «Провозглашение независимости Монголии, на мой взгляд, никак нельзя назвать революцией, так как революции в других странах ставили целью коренное изменение развития общества, и хотя они часто не достигали поставленных целей - их идеологи и лидеры всегда выдвигали требования смены модели общественного развития. Халхаская феодальная верхушка выдвинула в 1911 г. и позже только одно требование - отделение Монголии от Китая, оставив в нетронутом виде архаичные общественноэкономические отношения в своей стране. Что касается политического строя, то князья и высшие ламы ввели во Внешней Монголии теократическую форму правления. И это произошло в то время, когда в Китае, от которого они стремились отделиться, была в разгаре революция, рушилась монархия, шла борьба за республиканский строй, за демократию» [16, с. 5]. При этом коллектив авторов «Истории Монголии. ХХ век» квалифицирует события 1911 г. как «национально-освободительную революцию 1911 г. в Монголии» [39, с. 33, 34]. Тем не менее эти расхождения никак не влияют на оценку и исследовательский интерес ученых к изучению истории монгольской государственности, о чем красноречиво свидетельствует современная российско-монгольская историография. От революции 1917 г. в России к революции 1921 г. в Монголии Важнейшим направлением раскрытия проблемы стала революция 1917 г. в России, в результате победы которой было создано первое в мире социалистическое государство. Именно революция 1917 г. дала новый толчок развитию революционного, демократического и национально-освободительного движения во всем мире [78]. Именно российская революция 1917 г. стала базовым компонентом для революции в Монголии 1921 г., что находит подтверждение в монгольской историографии [91-94]. В современной российской и монгольской историографии этот компонент не нуждается в доказательствах.
Важное место в раскрытии проблемы занимает такой сегмент, как участие бурятских национальных демократов в революции 1921 г., что получило развитие на монографическом уровне [33]. Об интересе к проблеме красноречиво говорит наличие историографической монографии А. В. Михалева [79]. При этом следует отметить, что в оценке деятельности бурятских демократов, особенно Э.-Д. Ринчино, у российских и монгольских ученых имеются расхождения [10; 33].