Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН
Монгольский мир в начале ХХ в. в условиях революционного подъема: современная российско-монгольская историография
Л.В. Курас
г. Улан-Удэ
Аннотация
В статье на основе современной российской и монгольской историографии прослеживаются развитие революционного движения монгольского мира с 1911 по 1921 г. и влияние на этот процесс российской революции 1905-1907 гг., Синьхай- ской революции 1911-1913 гг., дипломатических шагов внешнеполитического ведомства Российской империи, а также И. Я. Коростовца и VIII Богдо Джебцзундамба- хутухты. Результатом этого стали подписание Русско-монгольского соглашения 1912 г., Русско-китайской декларации 1913 г., Кяхтинского тройственного соглашения и развитие панмонгольского движения, переросшего в идеологию монгольского мира. Особое внимание уделяется историографии российской революции 1917 г., которая оказала значительное влияние на революцию 1921 г. в Монголии.
Ключевые слова: монгольский мир, революционный подъем, российско-монгольская историография, Синьхайская революция, Русско-монгольское соглашение 1912 г., Русско-китайская декларация 1913 г., Кяхтинское тройственное соглашение, панмонго- лизм, Монгольское государство, И. Я. Коростовец, VIII Богдо Джебцзундамба-хутухта.
The Pax Mongolica in the Early XXth Century During the Revolutionary Uprising : the Contemporary Russian - Mongolian Historiography L. V. Kuras
Institute for Mongolian, Buddhist and Tibetan Studies SB RAS, Ulan-Ude
Abstract. Based on the contemporary Russian and Mongolian historiography, the article considers revolutionary activity in the Pax Mongolica in 1911-1921s. The author examines how it was influenced by the Russian Revolution of 1905-1907, the Xinhai Revolution of 1911-- 1913, and diplomatic efforts of the Foreign Ministry of the Russian Empire in particular by I. Y. Korotsovets and 8thBodgo Dzhebzundamba-khutukhta. The last one resulted in signing such regulatory acts as the Russo-Mongolian Agreement of 1912, Russo-Chinese Declaration of 1913 and Kyakhta Tripartite Agreement. Moreover, it resulted in the development of the Pan-Mongolian movement, which later grew into Mongolian ideology. The author focuses on the historiography of the Russian Revolution of 1917, which affected dramatically the Mongolian Revolution of 1921.
Keywords: Pax Mongolica, revolutionary uprising, Russian-Mongolian historiography, Xinhai Revolution, Russo-Mongolian Agreement of 1912, Russo-Chinese Declaration of 1913,
Kyakhta Tripartite Agreement, Pan-Mongolism, Mongolian state, I. Y. Korostovets, 8th Bogdo Dzhebzundamba-khutukhta.
Начало ХХ в. ознаменовалось ростом рабочего, демократического и национально-освободительного движения во всем мире, что было обусловлено обострением основных противоречий империализма.
После российской революции 1905-1907 гг. во многих колониальных и зависимых странах начался подъем буржуазно-демократического и национальноосвободительного движения. Предпосылки подъема этого движения складывались в течение долгого времени. Они были порождены прежде всего непримиримыми противоречиями, которые существовали между немногочисленными метрополиями и эксплуатируемыми ими колониями и полуколониями. По мере усиления империалистического гнета и роста противодействующих ему сил эти противоречия углублялись, подготавливая революционный взрыв. Мощное влияние российской революции обострило кризис и послужило толчком к революционным выступлениям в ряде стран Востока. Наиболее емкую характеристику этим выступлениям дал В. И. Ленин: «Мировой капитализм и русское движение 1905 г. окончательно разбудили Азию. Сотни миллионов забитого, одичавшего в средневековом застое населения проснулись к новой жизни и к борьбе за азбучные права человека, за демократию» [69, с. 66]. Среди них: революция 1905-1911 гг. в Иране, младотурецкая революция 1905-1906 гг. и особенно Синьхайская революция в Китае 1911-1913 гг., оказавшая большое влияние на другие страны Востока - Корею, Вьетнам, Индонезию, Монголию. Русские революционеры-большевики в резолюции Пражской конференции РСДРП отмечали «мировое значение революционной борьбы китайского народа, несущей освобождение Азии и подрывающей господство европейской буржуазии...» [64, с. 435].
Поражение русский революции и успех Синьхайской революции побудили В. И. Ленина подготовить в 1912-13 гг. серию статей, в которых была дана социально-экономическая характеристика китайского общества начала XX в., вскрыта контрреволюционная сущность политики империализма в Китае, проанализированы расстановка классовых сил в ходе революции и программы политических партий, подчеркнута решающая роль народных масс в борьбе за освобождение Китая от династии Цин [63-67; 69].
Здесь следует отметить, что использование нами трудов В. И. Ленина - это не дань советской исторической традиции, когда его труды были канонизированы и рассматривались как аксиома. В данном случае это объективная оценка прагматика, который, следуя за реальными историческими событиями, смог уйти от уже сложившегося в начале ХХ в. европоцентризма и дать конкретную оценку политической ситуации, когда именно Восток определял будущее мироустройство. Поэтому следует особо подчеркнуть, что современная историография стоит «на плечах» своих предшественников, а советская историческая наука, основываясь на трудах В. И. Ленина, проделала большую работу по изучению различных аспектов Синьхайской революции [24; 85]. Еще более внушительную библиографию по проблеме создали китайские ученые, что также нашло отражение в советской историографии [23]. Поэтому не случайно, что в современной российско-монгольской историографии появилось принципиально новое направление, ставшее базовым в современном монголоведении и определившее основные этапы создания и развития монгольской государственности в первой четверти ХХ в.: Русско-монгольское соглашение 1912 г., Русско-китайская декларация 1913 г., Тройственное кяхтинское соглашение 1915 г., монгольская революция 1921 г., что нашло широкое отражение в монгольской, российской, китайской и американской историографии [103].
Таким образом, на современном этапе существует реальная научная база для изучения истории всего монгольского мира в условиях революционного процесса начала ХХ в.
Революционный процесс, результаты и последствия этого процесса для монгольских народов в первой четверти ХХ в. - это объект постоянного и пристального внимания российской и монгольской историографии, что обусловлено не только научной, но и социальной составляющей этой проблемы [5; 6; 21; 22]. Правда, этот процесс и его результаты традиционно рассматриваются российской и монгольской историографией раздельно относительно бурят, калмыков, тувинцев и монголов. Наиболее значимые среди современных публикаций, раскрывающих проблему, - это трехтомная «История Бурятии» [36], трехтомная «История Калмыкии» [37], многотомная «История Монголии» [38], «История Монголии. ХХ век» [39] авторского коллектива ИВ РАН, монографии С. К. Рощина [83], Н. Хишигт [105], О. Батсайхана [10] и др. Что касается тувинцев, то в двухтомной «Истории Тувы» [40] и в сборниках документов [28; 35] рассматривается лишь один сюжет - переход Тувы под протекторат Российской империи, закрепленный Кяхтинским соглашением 1915 г.
Между тем следует предпринять попытку рассмотрения революционного подъема в рамках монгольского мира в целом как реализации идеи панмонго- лизма, появившейся в умах лидеров бурятских национальных демократов и сторонников монгольской государственности, которая преобразилась в ходе исторического развития и превратилась в идеологию монгольского мира. В такой постановке проблемы современная историография делает лишь первые шаги. Так, в конце 90-х гг. ХХ в. нами предпринималась попытка рассмотрения панмонголизма как социокультурного фактора [60]. Несомненный интерес представляет точка зрения И. В. Саблина, который справедливо предлагает рассматривать события в Северной Евразии в первой четверти ХХ в. не с точки зрения национальной истории России, Монголии и Китая, а с точки зрения «глобальной, или транснациональной, истории» [84, с. 135-136]. По его мнению, именно такой подход позволяет оценить «аспекты развития национальных движений в Сибири и в Монголии, приведших среди прочего к созданию и частичной реализации проектов автономии Внешней Монголии (1915), бурятской национальной автономии (1917), монгольского федеративного государства (1919), буддийского теократического государства (1919), автономной бурят- монгольской (1923) и независимой монгольской республик (1924), но и реконструировать историю национализма как глобального дискурса, оказавшего в ХХ в. значительное влияние на властные отношения и постимперское переустройство во всех регионах мира» [84, с. 136].
История современной Монголии - органическая и неотъемлемая часть мировой истории, но особенно тесно она связана с историей соседей - России и Китая, с теми всемирно-историческими, революционными изменениями, которые произошли в этих странах в начале ХХ в. При этом особую роль в становлении монгольской государственности сыграла Синьхайская революция 19111913 гг. Именно поэтому в настоящей статье мы рассмотрим феномен Синь- хайской революции (1911-1913 гг.) в данном контексте, который нашел свое отражение в работах современных российских и монгольских ученых, и ее последствия, выразившиеся в победе монгольской революции 1921 г. и образовании Монгольской Народной Республики.
В настоящее время российская и монгольская историография уделяет этим событиям значительное внимание [57; 61; 103]. При этом особо выделяются следующие аспекты: 1) кризис Цинского двора в начале ХХ в. и его воздействие на нарастание политического и экономического кризиса в Монголии;
политика Российской империи в отношении Монголии в начале ХХ в.;
Синьхайская революция и провозглашение независимости Монгольского государства; 4) Русско-монгольское соглашение 1912 г. и Русско-китайская декларация 1913 г.; 5) Тройственное кяхтинское соглашение 1915 г.; 6) личность в истории: роль И. Я. Коростовца и VIII Богдо Джебцзундамба-хутухты в становлении монгольской государственности; 7) монгольская революция 1921 г. и образование Монгольской Народной Республики (МНР).
Кризис Цинского двора в начале ХХ в. и его воздействие на нарастание
политического и экономического кризиса в Монголии
Особое направление современных российских исследований, так или иначе посвященных истории Синьхайской революции, представляет изучение историографии кризиса Цинской империи. Специфика проблемы заключается в том, что в российской историографии, главным образом, рассматриваются особенности императорского Китая начала ХХ в.: его политика, экономика, ментальность, религиозная составляющая. При этом подчеркивается, что нарушение этой специфики, связанной с приходом западной культуры и западных технологий, как раз и привело к Синьхайской революции и падению монархии. Наиболее ярким проявлением такого подхода является творчество Ю. В. Чудодеева [90]. Он совершенно обоснованно подчеркивает, что существование империи во многом предопределило такую особенность, как непрерывность социально-экономического, политического и культурного развития китайской цивилизации. При этом Китай тысячелетиями развивался как относительно замкнутая цивилизация. Это было обусловлено незыблемостью его идеологических, конфуцианско-традиционалистских, основ. Что касается регулярных династийных кризисов, то они обычно завершались падением одного и появлением очередного, нового монарха, что никак не влияло на сами устои традиционного общества. Вплоть до начала ХХ в. все эти процессы происходили циклично, без каких-либо системных изменений в китайском монархическом строе (см. концепцию демографических циклов С. А. Нефедова [81]). Ю. В. Чудодеев особенно подчеркивает суть государственного начала - целеустремленное выстраивание вертикали власти для автократичного управления огромными людскими массами. Управление это «велось через огромный, разветвленный, тщательно подобранный и отфильтрованный бюрократический аппарат, который играл огромную роль в урегулировании отношений центра и периферии, между императором и его подданными, между властью и социальной оппозицией в каком бы то ни было виде» [90]. И вот эту замкнутость внутренне незыблемой монархической системы Китая нарушило вторжение Запада, открывшего принципиально новую эпоху взаимодействия двух совершенно разных миров - конфуцианско-традиционалистской китайской цивилизации и западной капиталистической цивилизации, взаимодействие и синтез китайских и западных начал, выражавшийся, в частности, в смешении принципов западного техницизма и китайской конфуцианской духовности, западной рациональности и китайской иррациональности, равенства и иерархичности, революционности и эволюционности. Вторжение Запада означало резкое вынужденное включение Китая в мировые политические, социально-экономические и культурные процессы. Сохранить древнее русло автономного «цикличного» развития Китай больше не мог.
Запад навязывал новую, более динамичную, современную и прогрессивную (с точки зрения европейцев) модель развития, которую Китай был вынужден принимать и мучительно переваривать, пытаясь до последней возможности вписать их в догмы своих традиционалистских концепций. Открытие Китая положило начало сложному процессу сближения, открытой конкуренции и стремления к консенсусу и т. д. Все эти процессы неизбежно затронули основы монархического режима в Китае, который в конце концов был ликвидирован в 1912 г. Синьхайская революция оказалась неизбежным следствием кризиса Цинской монархии и резкого усиления центробежных тенденций внутри страны.
Но были и новые обстоятельства, нашедшие отражение в российской историографии и делавшие невозможной прежнюю цикличность. Первое. По справедливому мнению известного китаиста В. Ц. Головачева, поражение цин- ских верхов в противоборстве с державами, завершившееся подписанием унизительного «Заключительного протокола» [25], превращало Китай из «страны- гегемона» в полуколонию. Это было «потерей лица» для всего китайского общества. И в этом китайское общество винило маньчжуров, стоящих у кормила власти и допустивших унижение Срединной империи западными «варварами». Второе. Движение тайпинов привело к становлению и развитию новой китайской военно-бюрократической элиты, сыгравшей не последнюю роль в свержении Цинов. Династия сама приближала свой крах, стимулируя китайский национализм в его антиманьчжурском варианте.
Но для нас наибольший интерес, пожалуй, представляет третье обстоятельство - значительное ослабление в начале XX в. вертикали цинской власти и активное развитие китайских провинциальных военно-бюрократических анклавов, что также способствовало краху маньчжурской династии. Именно этой проблеме уделено внимание современной российской историографией, подчеркивающей влияние событий и результатов Синьхайской революции на отдельные, соседние или связанные с Китаем регионы и народы, в частности определение роли Синьхайской революции в обретении независимости Внешней Монголией (Халха), Тибетом и Баргой [16-18; 45; 104]. К сожалению, эти аспекты находят лишь косвенное отражение в современной монгольской историографии.
Политика Российской империи в отношении Монголии в начале ХХ в.
В историографии ХХ-ХХ1 вв. традиционно значительное внимание уделяется вопросам внешнеполитических, межгосударственных и дипломатических отношений между Россией, Китаем и Монголией [27; 76], связям Китая с США и позиции США в отношении происходящих в Китае изменений, японокитайским контактам во время Синьхайской революции, отношению японских политических кругов к событиям в Китае и стремлению Японии оказывать влияние на Китай в своих интересах, позиция Японии по отношению к Монголии [7]. Но в рамках поставленной нами проблемы мы сосредоточим внимание на современной российско-монгольской историографии политики Российской империи в отношении Монголии в начале ХХ в., накануне Синьхайской революции.