Так, монгольские ученые в большей мере акцентируют внимание на внутренних противоречиях политической элиты России в начале ХХ в., хотя все представители политических, военных и торгово-промышленных кругов Российской империи однозначно рассматривали Монголию, находившуюся под влиянием империи Цин, как существенную часть политики правительства северного соседа [10, с. 19].
Среди политических лидеров императорской России периода Русско- японской войны были сторонники отделения Монголии от Маньчжурии и приведения ее в русло японских интересов.
Другая партия желала, чтобы Монголия сблизилась с Китаем и вела непримиримую борьбу с Японией, дабы осуществить свои дальневосточные задачи чужими руками.
Что касается российского генералитета, жаждавшего реванша за поражение в Русско-японской войне 1904-1905 гг., то он рассматривал события 1911 г. как благоприятную ситуацию, чтобы присоединить Монголию к России, мотивируя это тем, что Халха не готова стать самостоятельным государством и «исторически не имеет предпосылок для автономного управления государством, поскольку кадров государственных деятелей военачальников и финансистов не имеется» [10, с. 19-20].
С самостоятельной позицией выступали российские промышленники и предприниматели, высказывавшиеся за содействие стремлению монголов к государственной самостоятельности и установлению протектората над этой страной, но не для того, чтобы ввозить товары в Монголию, а для того, чтобы вывозить продукты животноводства из Монголии в Россию [10, с. 20]. Важно отметить, что в последующем именно эта позиция нашла свое отражение в Монголо-российском соглашении о дружбе, заключенном в октябре 1912 г., и в Кяхтинском соглашении 1915 г.
Но были еще и сторонники развития партнерских торговых отношений России с Монголией, которые высказывались за создание автономной Монголии под протекторатом Китая [10, с. 22].
И, наконец, существовала еще одна точка зрения - «Монголия - монголам». Суть ее заключалась в том, что Монголия не в состоянии защитить свою независимость как от Китая, так и от России и потому необходимо создать автономное буферное государство под покровительством союза европейских государств [10, с. 22].
В плане поставленной проблемы, несомненно, интересна позиция российских монголоведов. Сразу же следует отметить, что пристальный интерес России к Монголии начинается с XVII в. Причем интерес этот устойчивый и постоянный [19; 30; 46; 86]. Научный интерес и публикаторская активность оказались столь значительными, что позволили профессору В. Д. Дугарову осуществить историографическое обобщение проблемы [29]. По свидетельству Е. М. Даревской, за 50 лет, начиная с 1870 г., в Монголии работало 150 экспедиций различного профиля [26, с. 264]. Российские ученые подчеркивают, что к началу ХХ в. Монголия превратилась в конгломерат полуколоний мировых держав, которые уже завершили раздел мира на колонии и боролись за передел уже поделенного мира. Поэтому ситуация в полуколониях определялась их включением в важнейшие договорные документы ведущих мировых держав, в соответствии с которыми в некоторых полуколониях вызревали внутренние и внешние предпосылки возникновения новых суверенных государства. Это в полной мере относилось и к Монголии, которая искала точку опоры на стороне [39, с. 18].
Положение Монголии накануне Синьхайской революции 1911 г. характеризовалось, с одной стороны, нависшей угрозой превратиться из привилегированной части империи с самобытной культурой в заурядную китайскую провинцию с преобладающим ханьским населением. Так, по данным уполномоченного российского правительства в Монголии в августе 1912 - мае 1913 г. И. Я. Коростовца в 1910-е гг. «китайцев насчитывают в куренях и маймаченах до 25 000, тогда как русских не больше пятисот» [42, с. 205]. Известный монголовед И. И. Ломакина подчеркивает, что почти все «скотоводы - жители Степи ... жили в долг китайским торговцам, расплачиваясь за набранные товары первой необходимости ожидаемым приплодом скота» [75, с. 61].
C другой стороны, положение Монголии характеризовалось ее вовлечением в орбиту широких межгосударственных отношений. Коллектив авторов «Истории Монголии» подчеркивает, что светские и духовные феодалы Внешней и Внутренней Монголии отдавали себе отчет в том, что последствием такого положения «может быть не только разрыв с Пекином и успешное противостояние ему, но и чрезмерное усиление позиций России в Монголии в условиях острой конфронтации последней с южным соседом» [39, с. 29].
Для понимания всей важности Монголии для России, и особенно для Сибири, несомненно, важное значение имеет письмо знаменитого российского монголоведа Б. Я. Владимирцова ученому-монголоведу и общественному деятелю А. В. Бурдукову от 25 июня 1912 г., где среди прочего автор письма указывает: «Никто в России не понимает, насколько важна Монголия России, в особенности Сибири. Да и никто не знает и не понимает, что Монголия - это не Маньчжурия. Но в последнее время в обществе постепенно стали понимать это». Именно этот аспект нашел широкое отражение в публикациях представителей иркутской школы монголоведения Е. М. Даревской, Е. И. Лиштованного и Ю. В. Кузьмина, в которых особое внимание занимает сибирский компонент [26; 44-46; 72; 74].
Синьхайская революция и провозглашение независимости Монгольского государства
В данном контексте хотелось бы дать общее представление о некоторых конкретных целях и направлениях исследований, связанных с проблематикой Синьхайской революции, на примере современных публикаций российских и монгольских ученых.
В духе научных исследований советского периода российские исследователи-китаисты до сих пор стремятся определить характер Синьхайской революции, оценить ее результаты, место и значение для последующего развития Китая. Среди тем, связанных с Синьхайской революцией и вызвавших основную полемику и дискуссии, имеет место прежде всего определение характера Синьхайской революции (буржуазная или буржуазно-демократическая), а также вопрос о победе или поражении этой революции. Революция по своему типу определяется как буржуазная, однако реального перехода государственной власти к буржуазии не было. Кроме того, сохранилось влияние иностранных держав на Китай. В то же время отмечаются и положительные аспекты Синьхай- ской революции и прежде всего потому, что события 1911-1913 гг. привели к свержению монархии в Китае, открыв народу путь к борьбе за демократию.
Однако в русле поставленной нами проблемы особый интерес представляют русско-китайские отношения через призму монгольского вопроса. В этом отношении особый интерес представляет монография Е. А. Белова, в которой подчеркивается, что к 1911 г. русско-китайские отношения приобрели напряженный характер, особенно после поражения России в Русско-японской войне 1904-1905 гг. [19, с. 3]. В этот период в Китае проводилась военная реформа, шло интенсивное железнодорожное строительство с привлечением иностранного капитала, намечалась прокладка железных дорог в Монголии и Маньчжурии до границы с Россией, строился военный флот, в широких масштабах проводилась колонизация Внутренней Монголии и Маньчжурии. Не случайно в правительственных и общественных кругах России видели в Китае реальную военную угрозу, и потому царское правительство намерено было принять превентивные меры. Поэтому когда в декабре 1911 г. во время начавшейся в Китае Синьхайской революции халхаские князья и высшие ламы провозгласили независимость Монголии, оно взяло курс на создание из Северной и Западной Монголии буферного государства. Исследователь справедливо отмечает, что царскому правительству удалось решить эту задачу, когда в 1915 г. по Русско- китайско-монгольскому соглашению, подписанному в Кяхте, Внешняя Монголия (Халха и Кобдоский округ) получила широкую автономию, официально оставаясь в составе Китая [19, с. 3]. В то же время известные монгольские ученые О. Батсайхан и Ж. Урангуа рассматривают события в Монголии не как следствие Синьхайской революции, а как самостоятельное явление, что, во- первых, не соответствует реальному ходу исторических событий, а во-вторых, принижает заслуги российской дипломатии, которая много сделала для возникновения монгольской государственности и выступала ее гарантом [10, с. 133-134; 87]. Так, О. Батсайхан подчеркивает, что «в 1911 г. монголы освободились от маньчжурского государства Цин и провозгласили восстановление независимости...» [11, с. 51]. Именно поэтому необходима взвешенность позиций и оценок исторических событий столетней давности, и коллектив авторов «Истории Монголии. ХХ век» в этой связи подчеркивает: «В июле 1911 г., когда происходил крах Маньчжурской империи и администрация режима династии Цин теряла контроль над событиями в политически раздробленном Китае и в Монголии, в Урге во главе с Джебзундамба-хутухтой состоялось тайное совещание 18 наиболее влиятельных князей, на котором... было принято решение воспользоваться благоприятной обстановкой начавшейся в Китае революции для провозглашения независимости страны» [39, с. 28]. С ними созвучны и мнения молодых исследователей, чьи диссертации пополнили российскую историографию, которые подчеркивают, что именно «Синьхайская революция 1911-1913 гг. в Китае стала поворотным моментом борьбы за независимость монголов» [15, с. 3; 77], «спровоцировала национально-освободительные движения на окраинах Цинской империи и привела к ее распаду. Первой территорией, которая выделилась из состава Цинской империи, была Халха (Внешняя Монголия), где возникло мощное народное движение» [42, с. 3]. Более того, в сборнике документов, подготовленном Л. Дэндэвом, прямо указывается на то, что причина провозглашения независимости Внешней Монголии лежала в бедственном положении империи, о чем зимой 1911 г. сообщалось телеграммой маньчжурскому правительству: «В течение двухсот с лишним лет Монголия пользовалась особым расположением к себе богдыханов и не собирались никогда прекращать служить империи Цин верой и правдой, делить с ней радость и горе. Но в течение последних десятилетий стержень власти, к сожалению, покачнулся, пограничные наместники и чиновники центральных ведомств начали грубо попирать законы, занялись поборами и взятками. В результате, нет сейчас в мире более дикого и заброшенного угла» [101]. Более того, по оценке Е. А. Белова, «вместе с загнивающей империей Цин Монголия катилась в пропасть» и «оказалась наиболее слабым звеном империи» [17].
В чем созвучна современная российская и монгольская историография? Прежде всего в оценке самой сути свержения Цинской монархии, крах которой поставил перед Монголией непростую задачу формирования новых общественно-политических структур и построения качественно новых государственных отношений. 29 декабря 1911 г. прошла торжественная церемония возведения Богдо-гэгэна VIII Джебцзундамба-хутухты на государственный престол. Монголы провозгласили его правителем-ханом Монгольского государства [9, с. 122], что означало образование независимого государства.
Таким образом, следует отметить несомненный интерес российских специалистов к изучению истории Синьхайской революции. Однако китайская революция через призму образования Монгольского государства представлена в российской историографии недостаточно полно. Что касается монгольской историографии, то эта проблема пока также не стала объектом пристального внимания.
Русско-монгольское соглашение 1912 г. и Русско-китайская декларация 1913 г.
Монгольское государство, возникшее как результат Синьхайской революции, до 1915 г. не имело международного признания и оставалось непризнанным, хотя и независимым, суверенным государством, осуществлявшим самостоятельную внутреннюю и внешнюю политику и выступавшее де-факто субъектом международных отношений. При этом оно находилось в экономической и политической зависимости от Российской империи. Этим и объясняется тот факт, что в современной монгольской и российской историографии важные дипломатические шаги, предпринятые Россией после Синьхайской революции и вылившиеся в подписание Русско-монгольского соглашения 1912 г. и Русско- китайской декларации 1913 г., не имеют должного отражения. Указанные дипломатические акты получили серьезную оценку в последние десятилетия в публикациях Е. А. Белова [18; 20], Н. Ариунгуа [1], Ц. Батбаяра [8] и О. Бат- цайхана [10], Н. Хишигт [88], хотя, конечно, так или иначе упоминаются и в других публикациях. Так, Е. А. Белов акцентирует внимание читателя на том, что Китай изначально был «против независимости Халхи, но не имел возможности прибегнуть к насильственным действиям», хотя выступал против посредничества России в переговорах Пекина и Урги. Одновременно с этим царское правительство решило «взять монгольский вопрос полностью в свои руки и самому вести переговоры по нему с Китаем непосредственно» [19, с. 56, 57]. Тем самым Россия жестко проводила собственную политику с целью «утвердить там свое безраздельное влияние». Что касается «защиты интересов монгольских феодалов», то «они занимали второстепенное место в политике царизма». Хотя требования российской дипломатии по отношению к Пекину «не вводить в Халху китайские войска, не колонизировать ее земли и не устанавливать в ней китайскую администрацию, безусловно, были в интересах монголов» [19, с. 57].
Хочется отметить, что позиция современной монгольской историографии в освещении этой проблемы сходна с позицией с российской историографии. Так, О. Батсайхан подчеркивает, что «в условиях, когда... Китай, свергнув маньчжурское иго, претендовал на роль правопреемника маньчжурского государства, перед монголами стояла задача сохранения и защиты своей приобретенной в результате всеобщего подъема национально-освободительной борьбы независимости, прежде всего, через ее признание соседними государствами» [10, с. 34]. И хотя Россия предпринимала серьезные шаги, дабы не ухудшить взаимоотношения с Китаем, избегая прямого признания независимости Монголии, тем не менее российская дипломатия делала конкретные шаги для подготовки договора между Россией и Монголией. При этом исследователь конкретизирует, что подписанный в 1912 г. Договор о дружбе между Россией и Монголией не просто определял характер отношений между странами, но и стал первым международным правовым документом, определявшим статус Монголии и имевшим важное значение для выхода страны на международную арену [10, с. 60].
В самом процессе подготовки и подписания 3 ноября 1912 г. Соглашения и Протокола к нему авторы «Истории Монголии» выделяют тот факт, что решение этого вопроса в определенной степени зависело не только от России и Китая, но и от «других держав - Японии, США, Англии, Франции, Германии, не желавших. нарушения баланса сил, сложившегося в регионе Центральной Азии и Дальнего Востока, на пороге Первой мировой войны» [39, с. 37]. Причем эти державы в большинстве своем «поддерживали Китай в его противоборстве с Россией и Монголией и игнорировали неоднократные предложения богдо-хана и его правительства установить дипломатические и торговые отношения» [39, с. 37]. Поэтому не случайно, подчеркивают авторы коллективного труда, что в этих условиях именно Россия стала гарантом монгольского правительства «в деле сохранения институтов монгольской государственности, формирования вооруженных сил, недопущения китайской колонизации и ввода китайских войск» [37, с. 39]. Но при этом внимание акцентируется на том, что «Китай, ввиду его непримиримой позиции, остался за рамками переговоров» [37, с. 39].
В своей монографии О. Батсайхан подчеркнул, что текст Соглашения был сразу опубликован в США, Японии и других странах, а следом были опубликованы аналитические статьи, в которых документу давалась высокая оценка и утверждалось, что подписание Соглашения определило дальнейшие отношения между Монголией, Россией и Китаем [10, с. 139].