Но, возвращаясь к нашим основным сюжетам, подытожим, что достигнутый уровень экономического развития и разрешение основных внешнеполитических конфликтов позволил перейти к интенсификации глобализационных процессов. И, как и происходило со многими другими инновациям, первые свои толчки к развитию они получили в наиболее экономически развитых странах. Для нас это важно не потому, что мы хотим подчеркнуть, что первенство внедрения новых технологий и переход на новый образ жизни было за США. Поражает скорее то, с какой скоростью было наверстано отставание другими государствами. Ни с одним другим внутренним процессом глобализации подобного не происходило. Буквально в течение двух десятилетий была выстроена одинаково развитая инфраструктура сетевых подключений, и самые необеспеченные слои населения в развивающихся государствах с радостью включились в функционирование этих структур. Сетевизация оказалась привлекательнее демократии и прав человека.
Но почему мы говорим о сетевизации именно, как о процессе параллельном культурной универсализации и включенном в глобализацию? Собственно, связь здесь не такая простая, как может показаться на первый взгляд. Но мы утверждаем, что она существует. Можно было бы возразить, что сети с той же успешностью могли бы функционировать и на национальном уровне. Это похоже на правду, но сама глобализация, провозгласившая принцип культуры без границ (Понарина, 2012: 11), сформировала ожидание от сетей, как существующих вне ограничений и ощутимой регламентации. Запрос на сетевизацию уже существовал, потому что был встроен в логику глобализации. Сети просто стали самым эффективным из известных нам компонент этой внутренней логики. Затем мы можем увидеть последствия мировой сетевизации, которая не только ускорила диффузию культур и окончательно утвердила гегемонию популярной, массово-производимой культурной продукции, но и породила ряд новых феноменов, которые не могли бы появиться офлайн.
Часто, рассуждая о глобализации и сетевизации, ученые пишут слишком абстрактно, так, будто эти процессы очевидны и не нуждаются в прояснении. Однако сетевизация общества, которую можно было бы определить, как потенциальную возможность включения каждого объекта в отношения с другими акторами в нематериальном качестве (Могаги, 2015: 93), имеет множество способов протекания и последствий. Возможность быть включенным в сетевые отношения становится ключевой характеристикой объектов современности. На одном из аспектов указанного процесса, а именно на понятии «геоэстетика» имеет смысл остановиться подробнее. Глобализация без иллюстраций, таких как Арабская весна, кризис добывающей промышленности в ЮАР или диджитализация молодой части населения, была бы слишком абстрактным понятием, чтобы быть полезной категорией. Также и понятие се- тевизации без обращения к функционированию и проявлениям процесса, рискует потерять свой смысл.
Геоэстетика
«Геоэстетика», как понятие, не является традиционной категорией социальной мысли. Однако есть основания полагать, что термин, чей исторический генезис не соотносился с развитием социальной философии, может получить новое прочтение как часть аналитического аппарата теории. По меньшей мере структура словообразования концепта посредством использования корня «гео» в составе лингвистической единицы находит свое применение в мысли о современности. Как мы указали ранее, география действительно становится ключевой дисциплиной для цифрового мира, а не превращается в часть анахронистического мышления. Спатиализация медиа может описываться, как возникновение феномена «геомедиа», концепта «который кристаллизуется на пересечении четырех взаимосвязанных траекторий, а именно: конвергенции, повсеместности, учете геолокации и обратной связи в режиме реального времени» (Маккуайр, 2018: 12).
Исходя из приведенного выше определения, становится яснее смысл геоэстетики и ее связь с современностью. Она возникает как результат диффузии новых носимых средств коммуникации и традиционной физической реальности, повседневности человека. Это важный пример ощутимого и актуального влияния цифровых технологий на жизнь человека. В качестве наиболее показательного примера укажем трансформацию повседневности, которая становится увязанной с использованием тех же смартфонов. Американский урбанист Адам Гринфилд в своей книге «Радикальные технологии: устройство повседневной жизни» пишет, что смартфон превратился в «значимый артефакт нашей эпохи. Едва ли можно привести пример другого рукотворного предмета, который был бы столь же распространен, как этот светящийся кусок поликарбоната. Для многих из нас он стал последним предметом, на который мы смотрим каждую ночь перед тем, как заснуть, и первым, за которым тянемся спросонья» (Гринфилд, 2018: 8).
О новых технологиях много говорят в контексте того, что они все изменят, при этом часто забывая о том, что многое уже изменилось. Одержимость будущим, на наш взгляд, часто вредит исследовательской установке. В таком своем виде научный подход предполагает, что современность уже достаточно объяснена. А оставшееся и самое важное в ней следует интерпретировать, проведя ряд мысленных экспериментов, в которых кажущиеся наиболее прорывными тенденции экстраполируются на будущее. Затем, уже исходя из результатов этих гипотез, делаются выводы в отношении актуальной ситуации. Британский социолог Джон Урри определяет эту -- отметим, лишь одну из возможных -- методологическую стратегию, как экстраполяцию: «Пятый метод прогнозирования будущего заключается в экстраполировании элементов настоящего» (Урри, 2018: 141). В ходе дальнейшего изложения он резонно отмечает, что этот подход имеет ряд критических недостатков, поскольку не учитывается возможность нелинейных взаимодействий в среднесрочной перспективе (там же: 142). Выражая эту мысль проще, скажем, что даже самый подробный социальный прогноз остается только прогнозом, над которым имеет власть случайность.
Мы утверждаем, что геоэстетика -- это феномен современности. И перед тем как рассмотреть, что он из себя может представлять в контексте глобализации и изменения культуры повседневности людей, обратимся к тому, как вообще появилось это понятие. На самом деле словоупотребление противоречиво и может легко запутать. «Геоэстетика» представляет собой интерпретацию философского прочтения Жилем Делёзом и Феликсом Гват- тари идей Фридриха Ницше в отношении генезиса античной и мировой философии. В своей книге «Что такое философия?» они посвящают этому целую главу, которую называют «Геофилософия» (Делёз, Гваттари, 2009: 98). Геофилософия объясняет то, почему философское размышление зародилось в Древней Греции, преодолело традиционность племенной территориализа- ции, привнося абстракцию в повседневность: «Имперский spatium государства или политическое полиса -- это не столько территориальный принцип, сколько детерриториализация...» (там же: 99). Географическое измерение было столь же важно для философии и мысли, как и для исторического развития. И это значение географии не ограничивалось древностью. Для Ницше было важно разгадать загадку, почему философия Англии, Франции и Германии столь развита в сравнении с другими традициями, и в чем заключаются ее национальные особенности.
Географический принцип, являясь интерпретацией пространственности, изначально противостоял темпоральной организации истории. И для Ницше, и для европейской мысли новатором, предложившим отойти от подчинения пространства и настоящего нарративам истории, был немецкий географ и этнограф Фридрих Ратцель, опубликовавший в 1882-1891 гг. двухтомник «Anthropogeographie» (Ratzel, 1882, 1891; см. также: Ellen, 1900). Ницше был знаком с первым томом этой работы и высоко о ней отзывался, соглашаясь с тезисом, что сама временная картография выстраивается как образы времени, а форма анализа преобразует предмет в соответствии с пространственной логикой (Shapiro, 2008: 9). Для нас эта мысль интересна тем, что она больше говорит о современности, чем представляется на первый взгляд. В XX в. тема времени, как центральной категории человеческого бытия, будет продолжать доминировать, несмотря на отмеченный нами пространственный поворот в социальных науках. Впрочем, только зарождавшийся высокий индустриализм и экспансия капитализма уже совпали с тем, что в философии был поставлен вопрос о пространстве, которое должно прийти на смену категории времени. Ницшеанское «вечное настоящее», таким образом, это не точка, но пространство, в котором можно передвигаться (Джеймисон, 2019: 333-336).
Пространство планеты в современной социальной теории и философии культуры понимается и обозначается крайне разнообразно. Подчас каждый теоретик придает терминам свое собственное значение и смысл. В применении к геофилософии, интеллектуальное осмысление пространственных категорий, как продуктивной части современной теории, связано с постмодернизмом и теориями от него отталкивающимися. Под постмодернизмом в данном контексте мы понимаем ту часть его содержания, которая является языком описания завершающейся глобализации. Как убедительно показывает социальный философ Александр Павлов, то, что обозначается зонтичным термином «пост-постмодернизм» заимствует значительную часть методологии из идей американского философа-марксиста Фредрика Джеймисона (Павлов, 2019) и его программной работы «Постмодернизм, или культурная логика позднего капитализма» (Jameson, 1991). Описание завершающейся глобализации производится с опорой на культурные феномены, в том числе и литературу: «Земля, планета, земной шар. В XXI в. эти понятия стали частью актуальной шкалы анализа и вошли в интеллектуальную рамку исследований литературы» (Morgan, 2016: 614; перевод наш. -- Н. А.).
Наиболее актуальное обращение к концепту «геофилософии», который получает эстетическое прочтение и превращается в «геоэстетику», произошло в философском проекте космодернизма американского литературоведа и философа культуры Кристиана Морару (Афанасов, Павлов, 2019). Идея о том, что планета представляет собой пространственную, осязаемую субстанцию, и при этом ее «мягкая материальность», доступность для обращения достигаются через концепт соотнесенности всех существующих объектов между собой (Elias, Moraru, 2015: xxxi), может показаться непонятной. Некоторое усложнение форм высказывания в целом присуще стилю изложения автора (Афанасов, 2019: 310). Однако, если мы используем теоретическую оптику глобализации, смысл идеи может стать понятнее. Подразумевается, что омирщвление мира до планеты, т. е. до единого целого, производится посредством диджитализации, сетевизации и универсализации доступа к культуре. Люди получают возможность иметь «геоинтерфейс», который изменяет характер взаимодействия пространства, оставляя его материальность, но преобразуя способы обращения к ней.
С нашей точки зрения, космодернизм или планетаризм как объясняющая современность теория теряет свой потенциал, когда начинает рассуждать о должном. Концепция не является в строгом смысле социальнофилософской, поскольку содержит элемент философии истории, который следовало бы отдельно артикулировать: аналитика планетарности подразумевает не только описание того, что есть, но и провозглашает цель того, что должно быть разумно сконструировано в человеческой истории. Говоря о се- тевизации и одержимости социальной мысли будущим, мы указывали, что подчас верно понятые тенденции слишком поспешно подвергаются экстраполяции в будущее. С «геоэстетикой» произошло нечто подобное, когда она стала смыслом исторического развития, которое должно сконцентрироваться на высоком смысле эстетического. Так, тот же автор упоминает о «геоэтике» (Могаги, 2015: 33), увязывая ее с эстетическим. Однако все эти соображения не выглядят достаточно последовательными, чтобы их принять. Если «геоэстетика» действительно схватывает отличающий современность процесс, то предпринятое самостоятельное рассмотрение больше сообщает о ценностях космодернизма как проекта, но не о нашей глобализованной повседневности.
В категории «геоэстетики» эстетическое важно, как чувственное и пространственное, а не как должное и прекрасное. Говоря о наполнении сетей, следует признать, что не каждый литературный текст прекрасен, не каждая фотография вызывает эстетическое переживание. Но то, что они существуют в глобализационном сетевом контексте, легко транслируемы и передаваемы, меняет перспективу восприятия мира современным человеком. Завершение символической власти над планетой произошло не тогда, когда первый человек полетел в космос или были сделаны первые качественные фотографии Земли со спутников, но тогда, когда завершающаяся рационализация и расколдовывание мира получили инструментарий для воплощения своего проекта. Голубой шар Земли на фотографии -- это больше принцип территориализации бесконечно чужого, неохватного, чем фиксация жизни в мире. Каждый физический объект может быть, как минимум, сфотографирован, описан и стать предметом интереса любого человека. Суть не в том, что нечто интереснее другого, а в уверенности в доступе ко всему. И только тогда мир перестает казаться чужим местом.
Еще одно переосмысление, которое должно быть произведено -- это интерпретация геоэстетики в визуальном ключе. Литературные символы национальных языков, которые живут в Интернете, кажется, если и не исчезают, то не отвоевывают себе пространства. По меньшей мере можно сказать, что это справедливо для большинства культур. Поэтому литература, если и становится глобальным феноменом, то через призму вестернизированной англоязычной глобализации, получая визуальное измерение. Только визуальность кинематографа, фотографии, мема или образа в Интернете может претендовать на универсальность языка. Приводя пример того, как лингвистический синтаксис и культура могут преодолевать разнесенность географических объектов в пространстве, американский германист Джон Пайзер писал, что возможность объединить Камерун и Лос-Анджелес в одном литературном предложении приводит к тому, что «географические объекты по всему миру буквально сталкиваются» (Рггег, 2015: 18; перевод наш. -- Н. А.). Глобальная сеть предлагает даже более буквальные иллюстрации этих тезисов, создавая коллажи из фотографий достопримечательностей, людей, да и вообще всего, что кому-то интересно.
Для того чтобы в завершение привести конкретный пример того, как геоэстетика функционирует в глобализации, легко обратиться к индустрии отельного бизнеса и феномену отчета о путешествиях пользователей социальных сетей. Наиболее популярные сервисы бронирования номеров предоставляют информацию об услугах, размещая фотографии. При анализе мы увидим, что ни о каком национальном своеобразии чаще всего нет речи, либо это дизайнерские приемы, которые не меняют производительной сути (Ритцер, 2011: 432-436). Структура эстетического всегда одна, и она включена в пространственный каталог систематизированных сайтов. Вероятно, можно предположить, что, опираясь на представления покупателей об эстетическом, инженеры и архитекторы трансформировали среду так, чтобы угодить запросам. А впоследствии были созданы интерфейсы, способные адекватно предоставлять информацию. Эстетическое действительно вторглось в мир повседневности, и это -- эстетика сетевизованного пространства.