Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 299

Рассказчик видит, как она выставляет фотографию

отца на столик тем же жестом, каким ее отец выкла-

дывал нотную тетрадь. Цель у нее, как выясняется,

довольно порочная, садистская: ее подруга-лесбиянка

издевается над портретом, подводя дело к занятиям

любовью. Между прочим, вся сцена несколько хромает

в свете предстоящих событий, а прием соглядатайства

только усиливает ее неуклюжесть. Но ее задача — на-

чать длинный ряд тех разоблачений и переоценок от-

носительно гомосексуальности персонажей, которые

занимают множество страниц в следующих томах и

производят множество преобразований в героях. Так,

позже возможная связь Альбертины с дочерью Вентейля

обернется для Марселя неотступной болезненной рев-

ностью.

Но вернемся к прогулке из церкви домой, к тете

Леонии, пауку в паутине, к Франсуазе, готовящей обед,

по-крестьянски жестокой что к цыплятам, что к людям.

Чуть позже вновь появляется Легранден. Обыватель и

сноб, он пресмыкается перед герцогиней, не желая

показывать ей своих безродных друзей, семью Марселя.

Любопытно видеть, как фальшиво и напыщенно звучат

речи Леграндена о красотах пейзажа.

Развитие темы двух прогулок, которые семья совер-

шала в окресностях Комбре, теперь входит в главную

свою фазу. Один маршрут вел к Мезеглиз и назывался

«в сторону Свана», поскольку проходил вдоль границы

имения Свана, Трансонвиля; другой вел к имению гер-

цога и герцогини Германтских. Как раз на маршруте

Свана тема боярышника и тема любви к дочке Свана,

Жильберте, сходятся в ослепительной вспышке живо-

писного искусства: «Я нашел тропинку всю жужжавшей

запахом боярышника. Изгородь похожа была на ряд

часовен, совсем утопавших под грудами цветов, нава-

ленных на их алтари

 (отсылка к первому, церковному,

появлению темы боярышника);

 внизу, на земле, солнце

рисовало световые квадратики, словно лучи его про-

никали через оконные стекла; от изгороди распро-

странялось такое же густое, такое же ограниченное в

300 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

пространстве благоухание, как если бы я стоял перед

церковным алтарем. <...>

Но напрасно я останавливался перед боярышником

вдохнуть, поставить перед своим сознанием (не знав-

шим, что делать с ним), утратить, чтобы затем вновь

найти, невидимый характерный запах его цветов, слить-

ся с ритмом, разбрасывавшим эти цветы там и сям с

юношеской легкостью на расстояниях столь неожидан-

ных, как бывают неожиданны некоторые музыкальные

интервалы, — цветы без конца изливали передо мной,

с неистощимой расточительностью, все то же очарова-

ние, но не позволяли проникнуть в

 глубже, по-

добно тем мелодиям, которые переигрываешь сто раз

подряд, нисколько не приближаясь к заключенной в них

тайне. На несколько мгновений я отворачивался от них,

чтобы затем вновь подойти со свежими силами».

Но и при повторном созерцании разгадать боярыш-

ник не удавалось (ибо Марселю не дано знать, в чем

смысл подобных переживаний, вплоть до озарения,

настигающего его в последнем томе), хотя восторг уве-

личился, когда дедушка указал ему куст, непохожий на

остальные. «В самом деле, этот куст розового боярыш-

ника был еще красивее, чем белые кусты. Он тоже был

в праздничном наряде... но наряд его был еще более

богатым, чем наряд остальных кустов, ибо цветы, ле-

пившиеся по его ветвям, один над другим, так густо, что

не было ни одного местечка, не украшенного ими

(первое сравнение),

 словно помпончики, обвивающие

пастушьи посохи в стиле рококо, имели "окраску" и,

следовательно, обладали более высоким качеством, со-

гласно эстетике

 (второе сравнение),

 если судить

о ней по лестнице цен в "магазине" на площади или у

Камю, где самыми дорогими бисквитами были розовые.

Я сам

 (третье сравнение)

 выше ценил творог с розовыми

сливками, то есть тот, что мне позволяли приправить

мятыми ягодами земляники. Розовые цветы боярышни-

ка

 (теперь все чувства вместе)

 избрали именно окраску

вкусной съедобной вещи или же трогательного украше-

ния на туалете для большого праздника, одну из тех

красок, которые, поскольку принцип их превосходства

несложен, кажутся наиболее очевидно красивыми в

глазах детей. <...> На концах ветвей, как мы можем

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 301

наблюдать это на тех розовых деревцах в горшках,

задрапированных бумажным кружевом, которые рас-

кидывают тонкие свои веточки на престоле в дни боль-

ших праздников, тысячами сидели маленькие бутончики

более бледной окраски; приоткрываясь, они позволяли

видеть, словно на дне чаши из розового мрамора, кро-

ваво-красные крапинки и еще больше, чем цветы,

выдавали своеобразную, бесконечно притягательную

сущность боярышника, которая всюду, где на нем рас-

пускались бутоны, где он начинал зацветать, могла быть

только розовой».

Тут мы встречаем Жильберту, которая в душе Мар-

селя с этих пор навсегда связалась с великолепием

цветущего боярышника. «Подняв лицо, усеянное розо-

выми пятнышками, на нас смотрела белокурая ры-

жеватая девочка, казалось только что вернувшаяся с

прогулки и державшая в руке маленький заступ. <...>

Сначала я смотрел на нее тем взглядом, в котором

принимают участие не только глаза, но все чувства,

застывшие в немом восторге, взглядом, который хотел

бы прикоснуться, завладеть, унести с собой пленившее

его тело, а вместе с телом также и душу . взгляд мой

бессознательно сделался умоляющим, старался прину-

дить ее обратить на меня внимание, увидеть меня,

познакомиться со мною! В это время девочка посмотре-

ла в сторону отца и дедушки, как бы желая узнать, что

это за люди, и мы, несомненно, произвели не нее

неблагоприятное впечатление, потому что она отверну-

лась с равнодушным и презрительным видом и стала в

таком положении, чтобы лицо ее оказалось вне поля их

зрения; и в то время как, продолжая свой путь и не

заметив ее, дедушка и отец обогнали меня, глаза ее

блуждали в моем направлении, не меняя равнодушного

выражения и не подавая вида, будто они заметили меня,

но взгляд их был пристальным и светился какой-то

замаскированной улыбкой, которую я не мог истолко-

вать, на основании полученных мною понятий о хоро-

шем воспитании, иначе как свидетельство величайшего

презрения; и ее рука в это самое время описывала в

воздухе непристойное движение, которому, когда оно

бывает публично обращено к незнакомому лицу, ма-

ленький словарь правил приличия, запечатлевшийся в

302 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

моем уме, давал единственное значение — значение

намеренного оскорбления.

— Жильберта, пойдем; что ты делаешь, — крикнула

резким и повелительным тоном дама в белом, которой

раньше мне не случалось видеть, между тем как стояв-

ший невдалеке от нее господин в полотняном костюме,

тоже незнакомый мне, пристально смотрел на меня,

выпуча глаза; улыбка девочки вдруг исчезла, она схва-

тила свой заступ и удалилась, не оборачиваясь в мою

сторону, с видом послушным, непроницаемым и лука-

вым.

Так прозвучало подле меня имя Жильберты, вручен-

ное мне словно талисман... [сообщая] о таинственной

жизни той, которую называли так счастливые существа,

жившие, гулявшие и путешествовавшие с нею, — обда-

вая меня, сквозь просвет в кустах розового боярышника,

открывавшийся на уровне моего плеча, квинтэссенцией

их коротких — для меня таких мучительных — отноше-

ний с нею, со всем неведомым для меня миром ее

жизни, в который мне никогда не удастся проникнуть».

Разумеется, Марсель проник в него, и не только в мир

Одетты, но и в мир господина Шарлюса, который

разовьется дальше в величайший литературный образ

гомосексуалиста. Правда, семья Марселя по невинности

своей считала его любовником госпожи Сван и возму-

щалась тем, что ребенку приходится жить в такой атмо-

сфере. Много позже Жильберта признается Марселю,

что была оскорблена его остолбенением, когда он глядел

на нее, не делая к знакомству и шага, на который она

бы охотно ответила.

Прогулка в сторону Германтов вела вдоль прелестной

речки Вивоны, текшей сквозь сплетения водяных ли-

лий. Тема Германтов обретает плоть, когда Марсель

видит герцогиню, присутствующую на венчании в той

самой церкви, где находится ее гобеленовый прообраз.

Он находит, что имя значительнее его носительницы:

«Во время венчанья движение, сделанное церковным

сторожем, позволило мне увидеть сидевшую в приделе

белокурую даму с большим носом, голубыми прони-

цательными глазами, пышным шарфом из лилового

шелка, глянцевитого, нового и блестящего, и неболь-

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 303

шим прыщом на носу. <...> Разочарование мое было

огромно. Оно проистекало оттого, что, думая о герцо-

гине Германтской, я давал слишком большую волю

воображению и всегда представлял ее себе в тонах

гобелена или витража, в костюме другой эпохи, состо-

явшей из другого вещества, чем все остальные люди... я

рассматривал этот образ, который, понятно, не имел

ничего общего с образом, столько раз являвшимся моим

мечтам под тем же именем герцогини Германтской, ибо

он не был, подобно другим образам, произвольно со-

здан моей фантазией, но впервые предстал моим глазам

лишь несколько мгновений тому назад, здесь, в церкви;

он был иной природы, не окрашивался по произволу,

подобно прочим, в оранжевые тона звучного слога

(Марсель видит звуки цветными),

 но обладал такой ре-

альностью, что все в нем, вплоть до прыщика, горевшего

на носу, удостоверяло его подчиненность законам жиз-

ни, как в театральном апофеозе складка на платье феи,

дрожание ее мизинца выдают физическое присутствие

живой актрисы, не будь чего, мы остались бы в не-

уверенности, не находится ли перед нашими глазами

простая картина волшебного фонаря. <...> И вот эта

герцогиня Германтская, о которой я так часто грезил,

теперь, когда я видел, что она реально существует вне

меня, забрала еще больше власти над моим воображе-

нием; на миг парализованное соприкосновением с так

отличавшейся от моих ожиданий действительностью,

оно понемногу стало оправляться и говорить мне:

"Славные еще задолго до Карла Великого, Германты

обладали правом казнить и миловать своих вассалов;

герцогиня Германтская происходит от Женевьевы Бра-

бантской". <...> И, останавливая свои взгляды на ее

белокурых волосах, на ее голубых глазах, на линиях ее

шеи и оставляя без внимания черты, которые могли бы

напомнить мне другие женские лица, я восклицал по

адресу этого намеренно незаконченного эскиза: "Как

она прекрасна! Какое благородство! Да, это действитель-

но гордая представительница рода Германтов, потомок

Женевьевы Брабантской, дама, которую я вижу перед

собою!"»

После церемонии, выйдя из церкви, герцогиня сколь-

знула взглядом по Марселю: «И тотчас же я воспылал к