Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 309

тайну освещенного окна с толкованием древнего текста.

«Но желание знать истину было сильнее и показалось

ему более благородным

 (чем страсть к Одетте).

 Он был

уверен, что за этим изборожденным световыми полос-

ками окном, — как за тисненным золотом переплетом

одной из тех драгоценных рукописей, к самому худо-

жественному богатству которых обращающийся к ним

ученый не в силах отнестись равнодушно, — можно

прочесть какие-то важные события, за точное вос-

становление которых он отдал бы жизнь. Он ис-

пытывал страстное желание знать до глубины души

волновавшую его истину, заключенную в этом единст-

венном, летучем и драгоценном списке, на этой просве-

чивающей странице, такой прекрасной, так согретой

жизненным теплом. И к тому же преимущество, кото-

рое он чувствовал — которое так жадно хотел чувство-

вать — над ними, заключалось, может быть, не столько

в знании, сколько в возможности показать им, что он

знает».

Он стучит в окно, и два пожилых господина оказы-

ваются перед ним. Он ошибся окном: «Привыкнув во

время поздних своих посещений Одетты узнавать ее

окно по тому признаку, что из всех похожих окон оно

одно только было освещено, он ошибся и постучал в

следующее окно, принадлежавшее соседнему дому».

Ошибку Свана можно сравнить с ошибкой рассказчика,

когда в конце комбрейского раздела тот пытается, по-

лагаясь на одну лишь память, восстановить по смутным

очертаниям во мраке свою комнату и с рассветом обна-

руживает, что все расположил неверно.

В Париже, в саду на Елисейских полях, «обращаясь

к рыжеволосой девочке, игравшей в волан перед ра-

ковиной бассейна, другая девочка, уже вышедшая на

дорожку, крикнула резким голосом, надевая пальто и

пряча ракетку: "До свидания,

 я ухожу

домой; не забудь, что сегодня вечером мы придем после

обеда к тебе". Так снова прозвучало подле меня имя

"Жильберта", вызывая с тем большей силой существо

той, к кому оно относилось, что не просто упоминало

ее, как мы упоминаем в разговоре имя отсутствующего,

но было обращено прямо к ней», и через рыжеволосую

310 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

девочку прихлынула вся ее неведомая жизнь — та

жизнь, от которой был отлучен Марсель. Метафора

летящего мимо имени, открывшая описание, продолжа-

ется метафорой запаха: подруга Жильберты «бросала

 (ее

шля)

 в пространство в беззаботном возгласе; — разливая

в воздухе сладкий аромат, источенный этим возгласом,

путем точного к ним прикосновения, из нескольких

невидимых частиц жизни м-ль Сван». Небесность про-

носящегося имени — как «облачко, окрашенное в неж-

ные и тонкие тона, вроде того облака, что, клубясь над

одним из прекрасных садов Пуссена, отражает во всех

подробностях, словно оперное облако, полное лошадей

и колесниц, какое-нибудь видение из жизни богов».

В этот ряд образов добавляется и образ пространства-

времени, взятого в скобки, содержимое которых достой-

но внимания из-за частицы лужайки и частицы времени

в дневных часах девочки, отбивающей время воланом:

облако бросает «на эту истоптанную траву, в том месте,

где стояла белокурая девочка (составленном из куска

зачахшей лужайки и мгновения одного из послеполу-

денных часов этой девочки, с увлечением игравшей в

волан, пока ее не подозвала гувернантка с синим пером

на шляпе), чудесную, цвета гелиотропа, полоску». Свет,

пролитый именем, словно мимолетным облаком, был

для Марселя «чудесной, цвета гелиотропа, полоской», в

скрытом сравнении превращавшей лужайку в волшеб-

ный ковер.

Световая полоска окрашена в лиловый, в фиолето-

вый оттенок, пропитавший всю книгу, в цвет самого

времени. Эта синева с уклоном в багровый, бледный

пурпур с просинью, прихлынувшая лиловость связаны

в европейской литературе с определенными извраще-

ниями, присущими художественным натурам. Это цвет

орхидеи, Cattleya labiata (вид, названный в честь Уилья-

ма Катли, почтенного британского ботаника), — ор-

хидеи, которая сегодня в этой стране непременно

украшает декольте матрон на клубных утренниках.

В 90-х годах прошлого века в Париже она была очень

редким и дорогим цветком. Она украшает объятия

Свана в знаменитой, но не слишком убедительной

сцене. Все переливы от ее лиловости до бледно-розового

боярышника в главах о Комбре играют на вспыхнувших

I

—.  ——.

Набоковский рисунок орхидеи.

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 313

гранях призмы Пруста. Вспоминается розовое платье,

в котором много лет назад была прелестная дама (Одет-

та де Креси) в квартире дяди Адольфа, и линия, ве-

дущая к ней от Жильберты, ее дочери. Кроме того,

обратите внимание на своего рода восклицательный

знак, стоящий в конце отрывка, — синее перо на шляпе

гувернантки, которого не было у Франсуазы, присмат-

ривавшей за мальчиком.

Еше больше метафор внутри метафор в отрывке

после знакомства Марселя с Жильбертой, когда он

играет с ней в саду. Когда собирается дождь, Марсель

боится, что Жильберту не пустят на

 поля.

«Вот почему, когда небо хмурилось, я с утра не переста-

вая исследовал его и принимал в расчет все его предзна-

менования». Заметив, что дама в доме напротив надевает

шляпу, он надеется, что и Жильберта сможет выйти. Но

небо темнело и оставалось хмурым. «Балкон перед

окном был серым». И затем идет цепь внутренних срав-

нений: «[1] Вдруг на его унылых каменных плитах я не

то что замечал менее тусклую окраску, но чувствовал

как бы усилие к менее тусклой окраске, [2] пульсацию

нерешительного луча, пытавшегося вывести наружу за-

ключенный в нем свет. [3] Мгновение спустя балкон

становился бледным и зеркальным, как поверхность

озера на рассвете, и сотни отражений железной решетки

ложились на нем». И снова внутренние сравнения:

порыв ветра сметает тени и камень опять темнеет, «[1]

но, как прирученные птицы, отражения вскоре возвра-

щались; плиты начинали еле заметно белеть, и я видел,

как — [2] посредством непрерывного crescendo, напо-

минавшего одно из тех музыкальных crescendo, которые

в финале увертюры доводят какую-нибудь одну ноту до

крайнего fortissimo, заставляя ее быстро миновать все

промежуточные интенсивности звучания, — балкон по-

крывался устойчивым, несокрушимым

 [3] на котором четко очерченная тень кованой

решетки балюстрады ложилась черным узором, словно

прихотливо разветвившееся растение...» Сравнения за-

вершаются ожиданием счастья: «Мельчайшие детали

этого узора были выведены с такой тонкостью, что он

казался произведением зрелого художника, уверенно

кладущего каждый штрих; и его спокойная темная и