Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

304 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

ней любовью. <...> Глаза ее синели, словно барвинок,

который я не

 сорвать, но который она все же дарила

именно мне; и солнце, подвергавшееся угрозе со сторо-

ны облака, но еще ярко освещавшее площадь и ризницу,

окрашивало в тона герани разостланный на полу по

случаю торжества красный ковер, по которому с улыб-

кой шествовала герцогиня, и покрывало шерстяную его

поверхность пушком розового бархата, световым нале-

том, сообщая пышному и радостному церемониалу от-

тенок своеобразной нежности и величавой мягкости,

так характерный для некоторых страниц "Лоэнгрина" и

для некоторых картин

 и делающий нам по-

нятным, почему Бодлер мог приложить к звуку труб

эпитет "сладостный"».

Во время прогулок по направлению к Германтам

Марсель размышляет о своем писательском будущем, и

его удручает нехватка способностей, «чувство моей не-

мощности, испытываемое каждый раз, когда я искал

философской темы для большого литературного произ-

ведения». Живейшие ощущения посещают его, но он не

понимает их литературного значения. «Тогда, вне вся-

кой зависимости от этих литературных забот и без

всякой вообще видимой причины, вдруг какая-нибудь

кровля, отсвет солнца на камне, дорожный запах за-

ставляли меня остановиться, благодаря своеобразному

удовольствию, доставляемому мне ими, а также впечат-

лению, будто они таят в себе, за пределами своей

видимой внешности, еще нечто, какую-то особенность,

которую они приглашали подойти и взять, но которую,

несмотря на все мои усилия, мне никогда не удавалось

открыть. Так как я чувствовал, что эта таинственная

особенность заключена в них, то я застывал перед ними

в неподвижности, пристально в них вглядываясь, вню-

хиваясь, стремясь проникнуть своею мыслью по ту

сторону видимого образа или запаха. И если мне нужно

было догонять дедушку или продолжать свой путь, то я

пытался делать это с закрытыми глазами; я прилагал все

усилия к тому, чтобы точно запомнить линию крыши,

окраску камня, казавшиеся мне, я не мог понять почему,

преизбыточными, готовыми приоткрыться, явить моему

взору таинственное сокровище, лишь оболочкой кото-

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 305

 они были. Разумеется, не эти впечатления могли

снова наполнить меня утраченной надеждой стать со

временем писателем и поэтом, потому что они всегда

были связаны с каким-либо конкретным предметом, ли-

шенным всякой интеллектуальной ценности и не со-

держащим в себе никакой отвлеченной истины». Здесь

противопоставлены литература ощущений, подлинное ис-

кусство, и литература идей, подлинного искусства не

порождающая, если она не питается ощущениями. К этой

глубокой связи Марсель слеп. Он ошибочно думает, будто

должен писать о том, что имеет интеллектуальную цен-

ность, в то время как на самом деле именно мир его

ощущений незаметно и постепенно делает его настоящим

писателем.

Кое-какие догадки посещают его, когда, например,

во время поездки тема колоколен возвращается в утро-

енном обличье: «На одном из поворотов дороги я испы-

тал вдруг уже знакомое мне своеобразное, ни с чем не

сравнимое наслаждение при виде двух освещенных за-

катным солнцем колоколен мартенвильской церкви,

которые движение нашего экипажа и извилины дороги

заставляли непрерывно менять место; затем к ним при-

соединилась третья колокольня — колокольня вьевик-

ской церкви; несмотря на то, что она была отделена от

первых двух холмом и долиной и стояла вдали на

сравнительно более высоком уровне, мне казалось, что

колокольня эта расположена совсем рядом с ними.

Наблюдая и запечатлевая в сознании их остроко-

нечную форму, изменение их очертаний, освещенную

солнцем их поверхность, я чувствовал, что этим впечат-

ление мое не исчерпывается, что за движением линий и

освещенностью поверхностей есть еще что-то, что-то

такое, что они одновременно как бы и содержат и прячут

в себе».

Тут Пруст делает любопытнейшую вещь: он сталки-

вает свой нынешний стиль со стилем своего прошлого.

Марсель просит бумаги и сочиняет описание этих трех

колоколен, которое рассказчик и воспроизводит. Это

первый писательский опыт Марселя, очаровательный,

несмотря на то что некоторым сравнениям, скажем, с

Цветами или с девушками, придана нарочитая детскость.

Но, в сущности, сравниваются колокольни, только что

306 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

описанные рассказчиком с его более поздней и выгод-

ной точки зрения, с литературной пробой Марселя,

внешним описанием, без того смысла, который он

искал, впервые эти колокольни созерцая. Вдвойне

важно, что «страница эта... всецело освободила меня от

наваждения мартенвильских колоколен».

Посвященная детским впечатлениям комбрейская

часть тома завершается темой, возникшей в начале, —

воссозданием той комнаты в Комбре, где он ночами

лежал без сна. Годы спустя в бессонные ночи ему

казалось, что он снова в той комнате: «Все эти воспо-

минания, прибавляясь одни к другим, мало-помалу об-

разовали одно целое, не настолько, однако, однородное,

чтобы я не мог различить между ними — между самыми

старыми воспоминаниями, воспоминаниями сравни-

тельно недавними, вызванными "ароматом", и, нако-

нец, воспоминаниями другого лица, сообщившего их

мне, — если не расщелины, не трещины, то по крайней

мере прожилки, цветные полосы, отмечающие в неко-

торых горных породах, в некоторых мраморах, раз-

личное происхождение, различный возраст, различную

"формацию"». Здесь Пруст описывает три уровня впе-

чатлений: 1 — простое воспоминание как произвольный

акт; 2 — воспоминание, вызванное совпадением ощу-

щений настоящего с ощущениями прошлого, и 3 —

память о чужой жизни, пусть даже полученная из вторых

рук. Смысл опять в том, что на простые воспоминания

нельзя положиться при воссоздании прошлого.

Комбрейский раздел посвящен первым двум ка-

тегориям; третья составляет содержание второго разде-

ла тома, озаглавленного «Любовь Свана», в котором

страсть Свана к Одетте проясняет чувства Марселя к

Несколько важных тем занимают второй раздел тома.

Одна из них — «музыкальная фраза». Годом раньше на

одном вечере Сван слышал музыкальное сочинение для

скрипки и рояля. «Большим наслаждением было уже и

то, что под узкой ленточкой скрипичной партии, то-

ненькой, прочной, плотной и управлявшей движением

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 307

звуков, он вдруг услышал пытавшуюся подняться квер-

ху, в бурных всплесках, звуковую массу партии для

рояля, бесформенную, нерасчлененную, однородную,

повсюду сталкивавшуюся с мелодией, словно волную-

щаяся лиловая поверхность моря, околдованная и бемо-

лизованная сиянием луны».

 только сладостное

ощущение, испытанное Сваном, угасало, как память

уже снабжала его копией услышанной фразы, правда,

упрощенной и несовершенной, но все же предстоявшей

его взору в то время, как игра продолжалась, так что,

когда прежнее впечатление вдруг возвращалось, оно не

было больше неуловимым. <...> На этот раз он отчетли-

во различил фразу, вынырнувшую на несколько мгно-

вений из звуковых волн. Она сразу же наполнила его

своеобразным наслаждением, о котором, до того как

услышать ее, он не имел никакого понятия, с которым,

он чувствовал, ничто другое, кроме этой фразы, не

могло бы познакомить его, и ощутил к ней какую-то

неведомую ему раньше любовь.

Медленным ритмическим темпом она вела его, сна-

чала одной своей нотой, потом другой, потом всеми, к

какому-то счастью — благородному, непонятному, но

отчетливо выраженному. И вдруг, достигнув известного

пункта, от которого он приготовился следовать за ней,

после небольшой паузы она резко меняла направление

и новым темпом, более стремительным, дробным, ме-

ланхоличным, непрерывным и сладостно-нежным, ста-

ла увлекать его к каким-то безбрежным неведомым

далям».

Любовь к этой музыкальной фразе внесла в жизнь

уже пресыщенного Свана возможность своего рода омо-

ложения, обновления, но, не сумев ни узнать имя ком-

позитора, ни достать ноты, он в конце концов перестал

думать о сонате. Но на вечере, куда он пришел, чтобы

побыть с Одеттой, в игре пианиста он узнает ту самую

вещь и понимает, что это анданте из сонаты Вентейля

для рояля и скрипки. Знание это дарит Свану чувство

надежного обладания фразой, как мечтал владеть виден-

ными однажды пейзажами рассказчик. Та же музыкаль-

ная фраза не только волнует Свана и в дальнейшем

повествовании, но восхищает и самого рассказчика в

одну из минут его жизни. Надо иметь в виду, что Сван —

308 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

капризное зеркало, в которое глядится рассказчик: пер-

вый задает образец, второй ему следует.

В другом важном эпизоде, по которому можно про-

следить способ развертывания, мы застаем Свана у окна

Одетты. Он приехал после одиннадцати, но она утомле-

на, неотзывчива и просит его оставаться не более полу-

часа. «Она попросила его потушить свет перед уходом;

он задернул занавески у ее кровати и удалился». Но

через час приступ ревности внушает ему, будто она

избавилась от него, потому что ожидала кого-то другого.

Он берет извозчика и выходит почти у самого ее дома.

Метафора Пруста строится вокруг золотистого плода.

«Посреди ряда тускло блестевших окон, за которыми

свет давно уже был погашен, он увидел только одно,

откуда изливался — сквозь щели ставень, как бы выжи-

мавших из него таинственный золотистый сок, — свет,

который наполнял комнату и столько раз, едва только

он издали замечал его, дойдя до этой улицы, радовал его

сердце и возвещал ему: "она там и ожидает тебя", и

который теперь терзал его, говоря ему: "она там с тем,

кого она ожидала". Он хотел узнать, с кем именно;

прокрался вдоль стены до окна, но не мог ничего

увидеть между косыми полосами решетчатых ставень;

расслышал только в тишине ночи ночные звуки разго-

вора».

Несмотря на боль, он испытывает интеллектуаль-

ное наслаждение, наслаждение истиной, — той самой

личной истиной, превосходящей чувства, в которой

нуждался Толстой. Он был охвачен «тем самым любо-

пытством, с каким он изучал когда-то историю. И все

поступки, которых он устыдился бы до сих пор: вы-

слеживание под окном, а завтра — кто знает? — может

быть, искусно заданные вопросы каким-нибудь слу-

чайным свидетелям, подкуп слуг, подслушивание у

дверей, — казались ему теперь, подобно расшифро-

выванию текстов, сопоставлению показаний и ин-

терпретации старинных памятников, только методами

научного исследования, обладающими бесспорной ло-

гической ценностью и вполне позволительными при

отыскании истины». Следующая метафора сочетает идею

золотистого света с чистым, научным поиском знания,