Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

294 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

участия. Страницы эти легко читаются. Обратите вни-

мание на систему Пруста. На протяжении ста пяти-

десяти страниц до самой своей смерти тетя Леония

находится в центре паутины, откуда нити разбегаются к

саду, к улице, к церкви, к прогулкам в окрестностях

Комбре и — всякий раз возвращаются в ее комнату.

Оставив тетю сплетничать с Франсуазой, Марсель

сопровождает родителей в церковь; следует знамени-

тое описание церкви Сент-Илер в Комбре, полное ра-

дужных бликов, стеклянных и каменных грез. Имя

Германтов впервые упоминается, когда это роман-

тически древнее семейство всплывает из многоцветного

церковного интерьера. «Два гобелена представляли ко-

ронование Эсфири (предание пожелало придать Арта-

ксерксу черты одного французского короля и Эсфири —

черты одной принцессы Германта, в которую король

был влюблен); от времени краски их расплылись, что

придало фигурам большую выразительность, большую

рельефность, большую яркость». И без пояснений по-

нятно, что раз все семейство Германтов выдумано

Прустом, то и короля он не мог указать точно. Мы

разглядываем интерьер церкви, опять выходим на улицу,

и тут начинается прелестная тема колокольни, видной

отовсюду: «незабываемый силуэт обрисовывался на го-

ризонте в то время, когда Комбре еще не был виден»,

при приближении поезда к городу. «И на пути одной из

самых дальних прогулок, совершавшихся нами в Комб-

ре, было место, где стесненная холмами дорога вдруг

выходила на широкую равнину, замкнутую на горизонте

изрезанным просеками лесом, над которым возвышался

один только острый шпиль колокольни Сент-Илер,

такой тоненький, такой розовый, что казался лишь

легким штрихом, едва оттиснутым в небе ногтем без-

вестного художника, пожелавшего придать этому пейза-

жу, этому чистому куску природы, маленькую черточку

искусства, единственный намек на присутствие челове-

ка». Все описание стоит тщательно изучить. Напряжен-

ный трепет поэзии пронизывает весь отрывок, розовый

шпиль высится над нагромождением крыш, словно ука-

зательная стрелка к веренице воспоминаний, словно

восклицательный знак чуткой памяти.

Простой переход выводит нас к новому действующе-

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 295

му лицу. Побывав в церкви, мы на обратном пути часто

встречаем господина Леграндена, инженера, наезжаю-

щего в свой комбрейский дом по выходным. Он не

только инженер, но и человек широкой культуры и, как

выяснится по ходу книги, совершенный образчик вуль-

гарного сноба. Придя домой, снова встречаем тетю

Леонию, потом ее гостью — деятельную, невзирая на

свою глухоту, старую деву Евлалию. Ждем обеда. В рас-

сказ о кулинарных талантах Франсуазы изящно встав-

лены четырехлистники, высекавшиеся на порталах соборов

XIII века. Иными словами, шпиль не покидает нас,

маяча над сказочной снедью. Не оставьте без внимания

шоколадный крем. Ощущения языка и нёба играют

весьма поэтическую роль в

 системе воссо-

здания прошлого: «Шоколадный крем, плод творческо-

го вдохновения Франсуазы, воздушный и легкий, как

произведение, исполненное для чрезвычайного случая,

в которое она вложила весь свой талант. <...> Даже

оставить хотя бы самый маленький кусочек на тарелке

было бы такой же невежливостью, как встать и уйти из

концертного зала до окончания музыкального номера

под носом у композитора».

На следующих страницах возникает важная тема,

ведущая к одной из главных героинь книги, которая

потом станет нам известной как Одетта Сван, жена

Свана, но здесь появляется лишь в виде давнего безы-

мянного воспоминания Марселя, — в виде дамы в ро-

зовом. Вот как устроено ее появление. В том же доме в

 некогда жил его дядя, дядя Адольф. Мальчиком

автор навещал его в Париже, любил говорить с ним о

театре. Словно хлопушки взрываются имена великих

актрис, среди них и одной вымышленной — Берма.

Дядя Адольф жил, несомненно, в свое удовольствие, и

однажды, не очень кстати, Марсель застал у него моло-

дую женщину в розовом шелковом платье, «кокотку»,

женщину нестрогих правил, чья любовь ценилась в

алмаз или жемчужину. Именно этой прелестной даме

предстояло стать женой Свана, но что речь идет о ней,

надежно утаено от читателя.

Снова мы в Комбре, у тети Леонии, которая, подобно

богине-хранительнице, владычествует над всей частью

книги. Она больна, несколько комична, но вместе с тем

296 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

весьма трогательна. Отрезанная от мира болезнью, она

тем не менее охоча до ничтожнейших комбрейских

сплетен. В ней видна своеобразная пародия, гротескная

тень самого Марселя — больного писателя, который

ловит в свою паутину жужжащую кругом жизнь. Мель-

кает беременная служанка, уподобленная аллегоричес-

кой фигуре с картины Джотто, совсем как госпожа де

Германт возникала на церковном гобелене. Примеча-

тельно, что на протяжении всей книги то рассказчик, то

Сван не однажды воспринимают внешность того или

иного персонажа через работы знаменитых старых мас-

теров, зачастую флорентийской школы. У этого метода

две причины — главная и второстепенная. Главная,

безусловно, в том, что для Пруста искусство было ос-

новной реальностью жизни. Вторая причина более

личного характера: описывая юношей, он прятал обо-

стренное чутье к мужской красоте под маской подходя-

щих картин; а описывая девушек, под той же маской он

скрывал безразличие к женщинам и неумение изобра-

зить их прелесть. Но сейчас нас уже не должен смущать

взгляд Пруста на реальность как на маску.

Затем наступает горячий летний полдень, настоящая

концентрация летней яркости и жары, с садом и книгой

посередине; смотрите, как книга сливается с окружени-

ем читающего Марселя, не забывайте, что и по проше-

ствии тридцати пяти лет Марсель неустанно пробует все

новые методы, чтобы восстановить городок времен его

детства. Словно праздничная процессия, мимо сада

проходят солдаты, и вскоре тема чтения вводит автора

книги, которого Пруст зовет Берготом. У него есть

некоторое сходство с Анатолем Франсом, невымышлен-

ным писателем, который упоминается и под настоящим

именем, но в общем Бергот придуман Прустом. (Смерть

Бергота прекрасно описана в одном из следующих

томов.) Снова встречаем Свана, и впервые вскользь

говорится о его дочери Жильберте, в которую Марселю

предстоит влюбиться Жильберта связана с Берготом,

другом ее отца, объяснявшим ей красоты соборов. Мар-

сель поражен тем, что его любимый писатель служит

девочке проводником в ее занятиях и увлечениях —

пример тех романтических проекций и связей, в обрам-

лении которых так часто появляются персонажи Пруста.

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 297

На сцену выходит юноша по имени Блок, несколько

напыщенный и экстравагантный, сочетающий снобизм

с образованностью и капризным нравом; с ним вступает

тема расовой нетерпимости. Сван — еврей, как и Блок,

как и сам Пруст со стороны матери. Вполне понятно,

что Пруста тревожили антисемитские настроения в бур-

жуазных и аристократических кругах той эпохи, — на-

строения, исторической кульминацией которых стало

дело Дрейфуса, главный предмет политических разгово-

ров в следующих томах.

Снова к тете Леонии, принимающей ученого-кюре.

По-прежнему брезжит тема церковного шпиля, и ее эхо,

словно от боя часов, отдается в теме Евлалии, Фран-

суазы, беременной служанки, пока выстраиваются вза-

имоотношения этих женщин. Мы видим, как Марсель

буквально подслушивает сон своей тети — исключи-

тельное происшествие в истории литературы. Подслу-

шивание, разумеется, древнейший литературный прием,

но здесь писатель доходит до его границ.

По субботам завтракали раньше. Пруст высоко ценит

мелкие семейные традиции — те прихотливые узоры

домашних привычек, которые так весело отличают одну

семью от другой. Далее, на ближайших страницах, на-

чинается прекрасная тема боярышника, которая разо-

вьется позже. Мы опять в церкви, где алтарь украшен

цветами:

 еще большую прелесть ему придавали

гирлянды темной листвы, в изобилии усеянной, словно

фата новобрачной, букетиками бутонов ослепительной

белизны. Хотя я решался смотреть на это роскошное

убранство только украдкой, я чувствовал, что оно было

живым и что сама природа, вырезывая этот лиственный

узор и изысканно украшая его белоснежными бутонами,

позаботилась о создании подобающей декорации для

того, что было одновременно народным празднеством и

торжественным таинством. Выше, над престолом, там и

сям с беззаботной грацией раскрывались венчики цве-

тов, поддерживая так небрежно, словно легчайший,

почти воздушный наряд, пучки тонких как паутинка

тычинок, окутывавших цветы туманной дымкой, что,

следуя за ними взором, пытаясь подражать в глубине

своего существа движению их расцветания, я представ-

лял его себе похожим на резкое и своенравное движение

298 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

головки с кокетливым взглядом прищуренных глаз,

принадлежавшей какой-нибудь ветреной и живой моло-

денькой девушке в белом платье».

У церкви мы встречаем некоего господина Вентейля.

В провинциальном Комбре все считают Вентейля чуда-

ком,

 музыку, и ни Свану, ни юному

Марселю не приходит в голову, что на самом-то деле его

музыка оглушительно знаменита в Париже. Это начало

важной музыкальной темы. Как уже отмечалось, Пруста

живо занимает, насколько разным один и

 же человек

воспринимается другими людьми. Так, для семьи Мар-

селя Сван всего лишь сын маклера, а для Германтов —

обворожительная и романтическая фигура парижского

света. По всей мерцающей книге разбросано множество

других примеров переменчивости в оценке в человечес-

ких отношений.

 вводит не только тему повто-

ряющейся музыкальной ноты, еще один малый «мотив»,

как мы увидим позже, но и тему гомосексуализма,

которая будет развертываться на протяжении всего ро-

мана, проливая всякий раз новый свет на то или иное

действующее лицо. В данном случае в эту тему вовлече-

на дочь Вентейля, лесбиянка.

Марсель — невероятный Шерлок Холмс, в высшей

степени счастливый в ловле мимолетных жестов и об-

рывочных историй, которые он видит и слышит. (Кста-

ти, в новой литературе гомосексуалисты впервые описаны

в «Анне Карениной», а именно в девятнадцатой главе

второй части, когда Вронский завтракает в полковой

столовой. Два офицера изображены кратко, но живо —

и это описание не оставляет сомнений в характере их

дружбы.) Дом Вентейля стоял в ложбине, окруженной

крутыми склонами холмов, и в кустах на откосе прятал-

ся рассказчик, стоя всего в нескольких футах от окна

гостиной и наблюдая, как старик Вентейль ставит на

видное место нотную тетрадь — со своей музыкой, —

так, чтобы привлечь внимание приближающихся гос-

тей, родителей Марселя, но в последнюю минуту уби-

рает ее, чтобы не внушить гостям подозрение, будто он

рад видеть их только из-за возможности сыграть им свои

сочинения. Примерно через восемьдесят страниц рас-

сказчик прячется в тех же кустах, глядит в то же окно.

Старик Вентейль уже умер. Дочь его в глубоком трауре.