Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

284 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

звон бубенчика, окроплявший и оглушавший своим

металлическим, неиссякаемым и ледяным дребезжани-

ем всех домашних, входивших и отворявших калитку

"не позвонившись", но двукратное робкое, овальное и

золотистое, звяканье колокольчика для чужих <...> и

вскоре дедушка говорил: "Узнаю голос Свана". <...> Г-н

Сван, несмотря на большую разницу лет, был очень

близок с моим дедушкой, являвшимся одним из лучших

друзей его отца, человека превосходного, но странного,

которому, казалось, достаточно было иногда самого

ничтожного пустяка, чтобы охладить его сердечный

порыв или изменить течение мысли». Сван — светский

человек, знаток искусства, изысканный парижанин, лю-

бимец высшего общества, но его друзья в Комбре, семья

рассказчика, и не подозревают о его положении и счи-

тают просто сыном биржевого маклера, их давнего

друга. К существенным характеристикам романа отно-

сится разность способов, какими одного человека видят

разные глаза; скажем, призма предрассудков, сквозь

которую глядит на Свана двоюродная бабушка Марселя:

«Однажды, придя к нам в Париже в гости откуда-то с

обеда, Сван извинился, что был во фраке; когда Фран-

суаза [кухарка] сообщила после его ухода, со слов его

кучера, что он обедал "у одной принцессы", — "Да, у

принцессы полусвета!" — с веселой иронией ответила

моя двоюродная бабушка, пожимая плечами и не под-

нимая глаз со своего рукоделия».

Есть одно существенное различие в обращении Джойса

и Пруста с персонажами. Джойс берет законченный,

подлинный образ человека, известный Богу, известный

Джойсу, разбивает его вдребезги и рассеивает осколки

по пространству-времени своей книги. Мастера пе-

речитывания собирают по кусочкам эту головоломку и

постепенно складывают ее заново. Пруст, напротив,

утверждает, что характер, личность нельзя узнать с

окончательной, непреложной точностью. Он не дробит

личность, а показывает, как она отзывается в сознании

других персонажей. И он надеется, изобразив ряд таких

призм и теней, объединить их в художественную реаль-

ность.

Вступление завершается рассказом Марселя о его

отчаянии, когда приход гостей вынуждал его говорить

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 285

«спокойной ночи» внизу и мать не поднималась к нему

в спальню поцеловать на ночь; и собственно повество-

вание начинается с одного из визитов Свана: «Мы все

были в саду, когда раздались два робких звяканья коло-

кольчика. Мы знали, что это был Сван; тем не менее

все переглянулись с вопросительным видом и послали

на разведку бабушку». Метафора поцелуя сложна и

пройдет через всю книгу. «Я не спускал глаз с мамы,

зная, что мне не разрешат оставаться за столом до конца

обеда и что, не желая причинять неудовольствие отцу,

мама не позволит мне поцеловать ее несколько раз

подряд на глазах у всех, как я делал это в своей комнате.

По этой причине я решил заранее приготовиться к этому

поцелую, который будет таким кратким и мимолетным,

когда буду сидеть в столовой за обеденным столом и

почувствую приближение часа прощанья; решил сделать

из него все, что мог сделать собственными силами:

выбрать глазами местечко на щеке, которое я поцелую,

и настроиться на соответственный лад с целью иметь

возможность, благодаря этому мысленному началу по-

целуя, посвятить всю ту минуту, которую согласится

уделить мне мама, на ощущение ее щеки у моих губ,

подобно художнику, который, будучи ограничен крат-

ковременными сеансами, заранее приготовляет свою

палитру и делает по памяти, на основании прежних

эскизов, все то, для чего ему не нужно, строго говоря,

присутствие модели. Но вот, еще до звонка к обеду,

дедушка совершил бессознательную жестокость, сказав:

"У малыша утомленный вид, ему нужно идти спать.

К тому же сегодня обед будет поздно". <...> Я хотел

поцеловать маму, но в этот момент раздался звонок,

приглашавший к обеду. "Нет, нет, оставь мать в покое,

довольно будет тебе пожелать ей покойной ночи, эти

нежности смешны. Ну, ступай же!"»

Муки, испытанные юным Марселем, записка, кото-

рую он пишет матери, предвкушение и слезы, когда она

не приходит, открывают тему отчаянной ревности, от

которой он будет страдать, так что устанавливается

прямая связь между его переживаниями и переживания-

ми Свана. Ему кажется, что Сван рассмеялся бы от

души, случись ему прочитать переданное матери пись-

мо, «между тем, напротив, как я узнал об этом позже,

286 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

тоска, подобная моей, была мукой долгих лет его жиз-

ни, и никто, может быть, не способен был бы понять

меня так хорошо, как он; тоску эту, которую испы-

тываешь, думая, что любимое существо веселится где-

то, где тебя нет, куда ты не можешь пойти, — эту тоску

дала ему познать любовь, любовь, для которой она как

бы предназначена, которая внесет в нее определен-

ность, придаст ей настоящее ее лицо. <...> И радость,

которую я почувствовал, совершая свой первый опыт,

когда Франсуаза вернулась сказать мне, что письмо мое

будет передано, — Сван тоже изведал ее, эту обманчи-

вую радость, доставляемую нам каким-нибудь другом,

каким-нибудь родственником любимой нами женщи-

ны, когда, подходя к гостинице или театру, где она

находится, направляясь на какой-нибудь бал, вечеринку

или премьеру, где он встретится с ней, друг этот заме-

чает, как мы блуждаем у подъезда в тщетном ожидании

какого-нибудь случая снестись с нею. Он узнает нас,

запросто подходит к нам, спрашивает нас, что мы здесь

делаем. И когда мы выдумываем, будто нам нужно ска-

зать его родственнице или знакомой нечто крайне нуж-

ное, он уверяет нас, что нет ничего проще, приглашает

нас войти в вестибюль и обещает прислать ее к нам через

пять минут. <...> Увы! Сван по опыту знал, что добрые

намерения третьего лица не властны над женщиной,

раздраженной тем, что ее преследует и не дает ей покоя

даже на празднике человек, которого она не любит.

Часто друг спускается обратно один.

Мама не пришла и, пренебрегая моим самолюбием

(весьма чувствительным к тому, чтобы басня о поисках,

результат которых она будто бы просила меня сообщить

ей, не была разоблачена), велела Франсуазе передать

мне: "Ответа нет". Впоследствии мне часто приходилось

слышать, как швейцары шикарных гостиниц или лакеи

увеселительных заведений передавали эти слова какой-

нибудь бедной девушке, которая изумлялась: "Как, он

ничего не сказал, но ведь это невозможно! Вы же

передали мое письмо. Ну хорошо, я подожду еще".

И —подобно тому, как она неизменно уверяет, что ей

вовсе не нужен добавочный газовый рожок, который

швейцар хочет зажечь для нее, и остается ждать, слыша

только, как изредка обмениваются между собой замеча-

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 287

ниями о погоде швейцар и лакей и как швейцар, видя

приближение назначенного часа, вдруг посылает лакея

освежить во льду напиток одного из постояльцев, —

отклонив предложение Франсуазы приготовить мне на-

стойку или остаться подле меня, я позволил ей воз-

вратиться в буфетную, лег в постель и закрыл глаза,

стараясь не слышать голосов моих родных, пивших кофе

в саду».

За этим эпизодом следует описание лунного света и

тишины, которое великолепно иллюстрирует разработ-

ку одной метафоры внутри другой у Пруста.

Мальчик отворяет окно и садится на край кровати,

боясь шевельнуться от страха, что его услышат внизу.

1 «На дворе предметы, казалось, тоже застыли в немом

внимании». 2. Они словно боялись «потревожить лун-

ный свет». 3. А что делал лунный свет? Лунный свет

удваивал предметы и словно отсовывал их вглубь, спе-

реди вытягивая тени. Какие именно тени? Которые

казались «более плотными или вещественными, чем

сам предмет». 4. В итоге лунный свет «сделал пейзаж

тоньше и в то же время вытянул

 подобно разверну-

тому чертежу, сложенному раньше в виде гармоники»

(дополнительное сравнение).

 5. Что-то двигалось: «То, что

ощущало потребность в движении, например листва

каштана, шевелилось. Но мелкий ее трепет

 (какой имен-

но трепет?),

 охватывавший ее всю целиком и выпол-

ненный, вплоть до нежнейших нюансов, с безупречным

изяществом

 (какой он искусник, этот трепет),

 не рас-

пространялся на окружающее, не смешивался с ним,

оставался ограниченным в пространстве» — потому что

был облит светом луны, а остальное укрывалось в тени.

6. Тишина и отдаленные звуки. Дальние звуки вели себя

по отношению к покрову тишины так же, как клочок

освещенной луною трепещущей листвы — по отноше-

нию к бархату мрака. Самые отдаленные шумы, исхо-

дившие «из садов, расположенных на другом конце

города, воспринимались во всех своих деталях с такой

законченностью, что, казалось, этим эффектом даль-

ности

 (следует дополнительное сравнение)

 они обязаны

только своему pianissimo

 (снова дополнительное сравне-

ние),

 подобно тем мотивам под сурдинку, так хорошо

исполняемым оркестром консерватории, которые, не-

288 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

смотря на то что для слушателей не пропадает ни одна
их нота

 (описание мотивов),

 кажутся, однако, доносящи-

мися откуда-то издалека и при восприятии которых все
старые абоненты

 (мы уже сидим в концертном зале),

 —

а также сестры моей бабушки, когда Сван уступал им
свои места, — напрягали слух, как если бы

 (последнее

сравнение)

 они слышали отдаленное движение марши-

рующей колонны, еще не повернувшей на улицу Тре-

Живописные эффекты лунного света меняются вмес-

те с эпохой и писателем. Между сочинившим приведен-

ное описание около 1910 года Прустом и Гоголем,
написавшим «Мертвые

 в 1840-м, есть сходство.

Но у Пруста система метафор усложнена, и она —
поэзия, а не гротеск. Описывая лунный сад, и Гоголь
прибегнул бы к роскошной образности, но его запле-

тающиеся сравнения свернули бы на дорогу гротескных

гипербол с привкусом иррациональной бессмыслицы.
Он, скажем, сравнил бы лунный свет с бельем, упавшим
с веревки, как он и делает где-то в «Мертвых душах»; но
здесь он бы свернул в сторону и сказал, что пятна света
на земле походили на простыни и рубахи, которые
сбросил и разметал ветер, пока прачка покойно спала,

и снились ей мыльная пена, крахмал и чудная новая
сорочка, что купила себе невестка. В случае же Пруста
примечательно прежде всего смещение от идеи бледного
света к идее дальней музыки — зрение перетекает в
слух.

Был, правда, предшественник и у Пруста. Во второй

главе третьей части второго тома «Войны и мира» Тол-
стого князь Андрей ночует в имении у знакомого, графа

Ростова. Ему не спится. «Князь Андрей встал и подошел
к окну, чтобы отворить его. Как только он открыл

ставни, лунный свет, как будто он настороже у окна
давно ждал этого, ворвался в комнату. Он отворил окно.

Ночь была свежая и неподвижно-светлая. Перед самым
окном был ряд подстриженных дерев, черных с одной и

серебристо-освещенных с другой стороны. <...> Далее
за черными деревами была какая-то блестящая росой

крыша, правее большое кудрявое дерево с ярко-белым