Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 279

ность, соединив их в одной метафоре, чтобы избавить

от случайностей времени, и свяжет их с помощью вне-

временных слов. Если глядеть с этой точки зрения на

истинный путь искусства

 (спрашивает себя Марсель. —

В. Н.),

 то не была ли его источником сама природа,

которая так часто позволяла мне осознать красоту чего-

то лишь долгое время спустя и лишь с помощью чего-то

иного — полдень в

 с помощью вспомнившегося

звука его колоколов и запаха его цветов».

Упоминание Комбре вводит важную тему двух про-

гулок. Роман вместил семь частей (семь частей, как семь

дней творения, но без воскресного отдыха), и на протя-

жении всего повествования рассказчик держит в поле

зрения две эти прогулки, на которые он ребенком

обычно отправлялся в городке Комбре; один маршрут —

в сторону Мезеглиз, мимо имения Свана Тансонвиль, и

второй — в сторону загородного дома Германтов. Все

повествование, растянувшееся на пятнадцать томов

французского издания, исследует людей, так или иначе

связанных с двумя детскими прогулками. В частности,

горе рассказчика, не дождавшегося материнского поце-

луя, предвосхищает горе и любовь Свана; а детская

любовь к Жильберте и потом главный его роман с

девушкой по имени Альбертина суть расширения рома-

на, бывшего у Свана с Одеттой. Но у двух прогулок есть

и дополнительное значение. Как пишет в «Введении к

 (1940) Деррик Леон, «Марсель не сознает, пока

не видит две прогулки своего детства соединенными во

внучке Свана (дочери Жильберты), что доли, на которые

мы дробим жизнь, совершенно произвольны и отвечают

не какой-либо из сторон жизни, а лишь ущербному

зрению, каким мы ее воспринимаем. Раздельные миры

госпожи Вердюрен, госпожи Сван и госпожи де Германт

являются, в сущности, одним миром, и только снобизм

или какая-то социальная неурядица когда-то их разде-

лили. Один мир они образуют не потому, что госпожа

Вердюрен в конце концов выходит за принца Германт-

 не потому, что дочь Свана оказывается женой

племянника госпожи де Германт, и не потому, что

Одетта увенчает свою карьеру связью с господином де

Германтом, а потому, что все они вращаются на орбитах,

образованным схожими силами, а именно: автоматиз-

280 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

 поверхностностью, машинальностью бытия», что

уже знакомо нам по сочинениям Толстого.

Напомню, что стиль — это манера писателя, та осо-

бая манера, которая отличает его от остальных писате-

лей. Выбери я сейчас три отрывка из трех разных

авторов, которых вы знаете, и причем так, чтобы ничто

в содержании не было подсказкой, — и вы воскликнете

с восторгом узнавания: «Это Гоголь, это Стивенсон, а

это, надо же, Пруст!» — решение ваше будет основано

на разительных отличиях стиля. В стиле Пруста особен-

но отчетливо видны три элемента:

1. Богатство метафорической образности, много-

слойные сравнения. Именно сквозь эту призму мы

созерцаем красоту книги Пруста. В разговоре о Прусте

термин «метафора» часто используется в широком

смысле, как синоним для смешанной формы

1

 или для

сопоставления вообще, поскольку у него сравнения

постоянно перетекают в метафору и обратно, с преоб-

ладанием метафоры.

2. Склонность распространять и заполнять предло-

жение до предельной полноты и длины, заталкивать в

чулок предложения неимоверное множество вставных

фраз и придаточных, подчиненных и соподчиненных

предложений. По словесной щедрости он настоящий

3. Для прежних романистов привычно четкое деле-

ние на описательные части и диалоги: отрывок описа-

тельного характера сменяет диалог и т. д. Разумеется,

такой метод и по сей день применяется в литературе

расхожей, литературе второго и третьего сорта, продаю-

щейся в бутылках, и в низкосортной литературе, идущей

в розлив. Но у Пруста разговоры и описания претворя-

ются друг в друга, образуя новое единство, где цветок,

и лист, и жук принадлежат одному и тому же цветущему

дереву.

 В. Н. приводит для простого сравнения пример: «"Туман был

словно покров"; для простой метафоры — "покров тумана", а для

смешанного сравнения, сочетающего сравнение и метафору, — "по-

кров тумана был словно сон молчания ». —

 Фр. Б.

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 281

«Давно уже я стал ложиться рано»

1

. Фраза, откры-

вающая книгу, служит ключом к теме, в центре кото-

рой — спальня чувствительного мальчика. Он пытается

уснуть. «До меня доносились свистки поездов, более или

менее отдаленные, и, отмечая расстояние, подобно

пению птицы в лесу, они рисовали мне простор пустын-

ного поля, по которому путешественник спешит к бли-

жайшей станции; и глухая дорога, по которой он идет,

запечатлеется в его памяти благодаря возбуждению,

которым он обязан незнакомым местам, непривычным

действиям, недавнему разговору и прощанию под чуж-

дым фонарем, все еще сопровождающим его в молчании

ночи, и близкой радости возвращения». Свистки поезда

отмечают расстояние, подобно пению птицы в лесу, —

дополнительное уподобление, внутреннее сравнение,

типичный прием Пруста, добавляющего к картине все

возможные цвет и силу. Дальше идея поезда логически

развивается, переходит к описанию путешественника и

его переживаний. Такое развертывание образа — лю-

бимый прием Пруста. Оно отличается от бессвязных

сравнений Гоголя и своей логикой, и своей поэзией.

Сравнение у Гоголя всегда гротеск, пародия на Гомера,

его метафоры близки к бреду, а прустовские — к мечтам.

Немного погодя во сне мальчика происходит мета-

форическое сотворение женщины. «Иногда, подобно

Еве, родившейся из ребра Адама, во время моего сна

рождалась женщина из неудобного положения, в кото-

ром я лежал. <...> Тело мое, чувствовавшее в ее теле мою

собственную теплоту, хотело соединиться с ней, и я

просыпался. Остальные люди казались мне чем-то очень

далеким рядом с этой женщиной, покинутой мною всего

несколько мгновений тому назад; щека моя еще пылала

от ее поцелуя, тело было утомлено тяжестью ее тела.

Если, как это случалось иногда, у нее бывали черты

какой-нибудь женщины, с которой я был знаком наяву,

я готов был всего себя отдать для достижения единст-

венной цели: вновь найти ее, подобно тем людям, что

отправляются в путешествие, чтобы увидеть собствен-

 Учитывая неоднократно декларированные В.Н переводческие

установки, близкие «буквализму» отечественных переводов 1930-х гг.,

здесь и далее первый том романа цитируется по изданию.

 Пруст М

 В

поисках за утраченным временем / Пер А. Франковского. — Л ,

1934 — Ч. 1: В сторону Свана Цитаты из романа «Обретенное

время» — в переводе Г Дашевского. —

 Примеч. ред. рус. текста.

282 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

ными глазами какой-нибудь желанный город, и вообра-

жают, будто можно насладиться в действительности

прелестью грезы. Мало-помалу воспоминание о ней

рассеивалось, я забывал деву моего сновидения». Снова

перед нами прием развертывания: поиски женщины

уподоблены путешествиям и так далее. Случайные по-

иски, посещения, разочарования создают одну из основ-

ных тем всей книги.

Бывает, что развертывание в одном периоде охваты-

вает целые годы. От видящего сон, пробуждающегося,

снова засыпающего мальчика мы незаметно переходим

к его взрослым привычкам засыпать и пробуждаться, ко

времени его рассказа. «Во время сна человек держит

вокруг себя нить часов, порядок лет и миров. Он ин-

стинктивно справляется с ними, просыпаясь, в одну

секунду угадывает пункт земного шара, который он

занимает, и время, протекшее до его пробуждения. <...>

Но достаточно бывало, чтобы, в моей собственной по-

стели, сон мой был глубоким и давал полный отдых

моему уму; тогда этот последний терял план места, в

котором я заснул, и когда я просыпался среди ночи, то,

не соображая, где я, я не сознавал также в первое

мгновение, кто я такой; у меня бывало только, в его

первоначальной простоте, чувство существования, как

оно может брезжить в глубине животного; я бывал более

свободным от культурного достояния, чем пещерный

человек; но тогда воспоминание — еще не воспомина-

ние места, где я находился, но нескольких мест, где я

живал и где мог бы находиться, — приходило ко мне,

как помощь свыше, чтобы извлечь меня из небытия, из

которого я бы не мог выбраться собственными уси-

лиями...»

Тогда включалась телесная память и тело «старалось,

по форме своей усталости, определить положение своих

членов, чтобы заключить на основании его о направле-

нии стены, о месте предметов обстановки, чтобы воссо-

здать и назвать жилище, в котором оно находилось.

Память его, память его боков, колен, плеч, последова-

тельно рисовала ему несколько комнат, в которых оно

спало, между тем как вокруг него, меняя место соответ-

ственно форме воображаемой комнаты, вращались в

потемках невидимые стены. И прежде даже, чем мое

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 283

сознание, которое стояло в нерешительности на пороге

времен и форм, успевало отожествить помещение, со-

поставляя обстоятельства, оно — мое тело — при-

поминало для каждого род кровати, место дверей,

расположение окон, направление коридора, вместе с

мыслями, которые были у меня, когда я засыпал, и

которые я снова находил при пробуждении». Мы про-

ходим анфиладу комнат и метафор. На мгновение он

снова становится ребенком в широкой кровати с балда-

хином, и «тотчас я говорил себе: "Вот как, я не выдержал

и уснул, хотя мама не пришла пожелать мне покойной

ночи"». В такие минуты он возвращался в деревню, к

своему давно умершему дедушке. Затем он попадает в

дом Жильберты (ныне госпожи де Сен-Лу), некогда

принадлежавший Свану, в Тансонвиле, в череду летних

и зимних комнат. Наконец он по-настоящему просыпа-

ется, уже взрослым человеком, возвращаясь в настоя-

щее, в свой парижский дом, но память уже пущена в

ход: «Обыкновенно я не пытался заснуть сразу же после

этого; я проводил большую часть ночи в воспоминаниях

о нашей прежней жизни — в Комбре у моей двоюродной

бабушки, в Бальбеке, в Париже, в Донсьере, в Венеции

и в других городах, припоминая места и людей, которых

я знал там, то, что я сам видел из их жизни, и то, что

мне рассказывали другие».

А вспомнив Комбре, он снова возвращается в детст-

во, во времена, о которых рассказывает: «В Комбре,

задолго до момента, когда мне нужно было ложиться в

постель и оставаться без сна, вдали от матери и бабушки,

моя спальня каждый вечер становилась пунктом, на

котором сосредоточивались самые мучительные мои

заботы». Когда он бывал особенно удручен, предобеден-

ное время коротали за волшебным фонарем, показывав-

шим средневековую сказку о злодее Голо и доброй

Женевьеве Брабантской (предвестнице герцогини Гер-

мантской). «Ход», или «номер», волшебного фонаря

через лампу в столовой соединяется с маленькой гости-

ной, где собиралась семья ненастными вечерами, затем

дождь служит поводом представить читателям бабуш-

ку — самое благородное и трогательное лицо в книге,

защитницу прогулок по мокрому саду. Появляется Сван:

«К нам доносился с конца сада негромкий и заливчатый