Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 269

ратился в Эдварда Хайда. За мгновение до этого я был

в полной безопасности, окружен уважением, богат,

любим — и дома меня ждал накрытый к обеду стол; а

теперь я стал изгоем, затравленным, бездомным, я был

изобличенным убийцей, добычей виселицы«. Он не

может вернуться домой в облике Хайда, и поэтому

решает прибегнуть к помощи доктора Лэньона, описав-

шего этот эпизод в своем письме.

Начиная с этого момента развязка стремительно при-

ближается. Уже на следующее утро, когда доктор Дже-

кил шел по своему двору, его вновь охватила дрожь,

предвестница преображения, и, чтобы стать собой, ему

пришлось принять двойную дозу. Шесть часов спустя

он вновь ощутил знакомые спазмы и должен был вос-

пользоваться питьем еще раз. С этого дня он никогда не

чувствовал себя в безопасности и мог сохранять облик

Джекила только под непрерывным действием препара-

та. (Как раз в один из таких моментов, когда Энфилд и

Аттерсон, зайдя к доктору во двор, беседовали с ним

через окно, их разговор был прерван подоспевшим

преображением.) «В любой час дня и ночи по моему телу

могла пробежать роковая дрожь, а стоило мне уснуть

или хотя бы задремать в кресле, как я просыпался

Хайдом. Это вечное ожидание неизбежного и бессонни-

ца, на которую я теперь обрек себя, — я и не представ-

лял, что человек может так долго не спать! — превратили

меня, Джекила, в снедаемое и опустошаемое лихорад-

кой существо, обессиленное и телом и духом, занятое

одной-единственной мыслью — ужасом перед своим

близнецом. Но когда я засыпал или когда кончалось

действие препарата, я почти без перехода (с каждым

днем спазмы преображения слабели) становился обла-

дателем воображения, полного ужасных образов, души,

испепеляемой беспричинной ненавистью, и тела, кото-

рое казалось слишком хрупким, чтобы вместить такую

бешеную жизненную энергию. Хайд словно обретал

мощь по мере того, как Джекил угасал. И ненависть,

разделявшая их, теперь была равной с обеих сторон.

 Джекила она порождалась инстинктом самосохране-

ния. Он теперь полностью постиг все уродство существа,

которое делило с ним некоторые стороны сознания и

 было стать сонаследником его смерти — но вне

270 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

этих объединяющих звеньев, которые сами по себе

составляли наиболее мучительную сторону его несчас-

тья, Хайд, несмотря на всю свою жизненную энергию,

представлялся ему не просто порождением ада, но чем-

то не причастным органическому миру. Именно это и

было самым ужасным: тина преисподней обладала го-

лосом и кричала, аморфный прах двигался и грешил, то,

что было мертвым и лишенным формы, присваивало

функции жизни. И эта бунтующая мерзость была для

него ближе жены,

 глаза, она томилась в

его теле, как в клетке, и он слышал ее глухое ворчание,

чувствовал, как она рвется на свет, а в минуты слабости

или под покровом сна она брала верх над ним и вытес-

няла его из жизни. Ненависть Хайда к Джекилу была

иной. Страх перед виселицей постоянно заставлял его

совершать временное самоубийство и возвращаться к

подчиненному положению компонента, лишаясь статуса

личности; но эта необходимость была ему противна, ему

было противно уныние, в которое впал теперь Джекил, и

его бесило отвращение Джекила к нему. Поэтому он с

обезьяньей злобой устраивал мне всяческие гадости: писал

моим почерком гнусные кощунства на полях моих книг,

жег мои письма, уничтожил портрет моего отца, и только

страх смерти удерживал его от того, чтобы навлечь на себя

гибель, лишь бы я погиб вместе с ним. Но его любовь к

жизни поразительна! Скажу более: я содрогаюсь от омер-

зения при одной мысли о нем, но, когда я вспоминаю, с

какой трепетной страстью он цепляется за жизнь и как он

боится моей власти убить его при помощи самоубийства,

я начинаю испытывать к нему жалость».

Последний удар судьбы обрушивается на Джекила,

когда запасы соли, которой он пользовался, начинают

иссякать; он посылает дворецкого купить ее и готовит

питье, но цвет меняется всего один раз. Состав не

действует. О тщетных поисках нужного препарата Ат-

терсон узнает от Пула: «Всю эту неделю, вот послушай-

те, он... оно... ну, то, что поселилось в кабинете, день и

ночь требует какое-то лекарство и никак не найдет того,

что ему нужно. Раньше он — хозяин то есть — имел

привычку писать на листке, что ему было нужно, и

выбрасывать листок на лестницу. Так вот, всю эту

неделю мы ничего, кроме листков, не видели — ничего,

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 271

только листки да закрытую дверь; даже еду оставляли на

лестнице, чтобы никто не видел, как ее заберут в каби-

нет. Так вот, сэр, каждый день по два, по три раза на

дню только и были, что приказы да жалобы, и я обегал

всех лондонских аптекарей. Чуть я принесу это снадо-

бье, так тотчас нахожу еще листок с распоряжением

вернуть его аптекарю, — дескать, оно с примесями, —

и обратиться еще к одной фирме. Очень там это снадо-

бье нужно, сэр, а уж для чего — неизвестно.

— А у вас сохранились эти листки? — спросил мис-

тер Аттерсон.

Пул пошарил по карманам и вытащил скомканную

записку, которую нотариус, нагнувшись поближе к

свече, начал внимательно разглядывать. Содержание ее

было таково: "Доктор Джекил с почтением заверяет

фирму May, что последний образчик содержит примеси

и совершенно непригоден для его целей. В 18... году

доктор Джекил приобрел у их фирмы большую партию

этого препарата. Теперь он просит со всем тщанием

проверить, не осталось ли у них препарата точно такого

же состава, каковой и просит выслать ему немедленно.

Цена не имеет значения. Доктору Джекилу крайне

важно получить этот препарат". До этой фразы тон

письма был достаточно деловым, но тут, как свидетель-

ствовали чернильные брызги, пишущий уже не мог

совладать со своим волнением. "Ради всего святого, —

добавлял он, — разыщите для меня старый препарат!"

— Странное письмо, — задумчиво произнес мистер

Аттерсон и тут же резко спросил: — А почему оно

вскрыто?

— Приказчик у May очень рассердился, сэр, и швыр-

нул его мне прямо в лицо, — ответил Пул».

Наконец доктор Джекил убеждается, что в той соли,

которой он пользовался, была какая-то неведомая при-

месь, сообщавшая питью силу, и что ему не удастся

возобновить ее запасы; тогда он принимается писать

свою исповедь и неделей позже заканчивает ее, находясь

под воздействием последнего из прежних порошков.

«Если не случится чуда, значит, Генри Джекил в пос-

ледний раз мыслит как Генри Джекил, и в последний

раз видит в зеркале свое лицо (увы, изменившееся до

неузнаваемости!)». Он спешит, опасаясь, что внезапное

272 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

преображение застанет его врасплох и Хайд разорвет

исповедь в клочки. «Через полчаса, когда я вновь и уже

навеки облекусь в эту ненавистную личину, я знаю, что

буду, дрожа и рыдая, сидеть в кресле или, весь превра-

тившись в испуганный слух, примусь без конца расха-

живать по кабинету (моему последнему приюту на

земле) и ждать, ждать, что вот-вот раздадутся звуки,

предвещающие конец. Умрет ли Хайд на эшафоте? Или

в последнюю минуту у него хватит мужества избавить

себя от этой судьбы? Это ведомо одному Богу, а для меня

не имеет никакого значения: час моей настоящей смер-

ти уже наступил, дальнейшее же касается не меня, а

другого. Сейчас, отложив перо, я запечатаю мою испо-

ведь, и этим завершит свою жизнь злополучный

Генри Джекил».

* * *

Я хотел бы сказать несколько слов о последних

минутах Стивенсона. Как вам уже известно, я не из тех,

кто выуживает интересующие публику подробности из

биографии писателя, когда речь идет о книгах. Такие

подробности не по моей части, как любил говорить

Вронский

1

. Но, как гласит латинская пословица, у книг

своя судьба, и порою судьба писателей повторяет судьбу

персонажей их книг. Так случилось с Толстым, который

в 1910 году, покинув семью и дом, умер в комнате

начальника станции под грохот колес, раздавивших

Анну Каренину. И в смерти Стивенсона на Самоа в

1894 году есть нечто, странным образом перекликаю-

щееся с темой вина и темой преображения в этой его

фантастической повести. Он спустился в погреб за бу-

тылкой любимого бургундского, откупорил ее на кухне

и вдруг крикнул

 «Что со мной? Что за странное

чувство? Мое лицо изменилось?» — и упал. Кровоиз-

лияние в мозг. Через два часа его не стало.

Мое лицо изменилось? Протягивается загадочная

тематическая связь между последним эпизодом жизни

Стивенсона и роковыми преображениями в

 восхи-

тительной книге.

 У Толстого («Анна Каренина») Вронский говорит это по-англий-

ски — not  my

МАРСЕЛЬ

1871-1922