Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

264 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

— Успокойтесь, — сказал я.
Он оглянулся на меня, раздвинув губы в жалкой

улыбке, и с решимостью отчаяния сдернул простыню.
Увидев содержимое ящика, он испустил всхлипываю-
щий вздох, полный такого невыразимого облегчения,
что я окаменел. А затем, уже почти совсем овладев
своим голосом, он спросил:

— Нет ли у вас мензурки?

Я встал с некоторым усилием и подал ему просимое.

Он поблагодарил меня кивком и улыбкой, отмерил

некоторое количество красной тинктуры и добавил в нее
один из порошков. Смесь, которая была сперва красно-
ватого оттенка, по мере растворения кристаллов начала
светлеть, с шипением пузыриться и выбрасывать облач-

ка пара. Внезапно процесс этот прекратился, и в тот же
момент микстура стала темно-фиолетовой, а потом этот
цвет медленно сменился бледно-зеленым. Мой посети-
тель, внимательно следивший за этими изменениями,
улыбнулся, поставил мензурку на стол, а затем при-
стально посмотрел на меня».

Незнакомец предлагает Лэньону удалиться или ос-

таться при условии, что все им увиденное должно избе-
жать огласки как «врачебная тайна». Лэньон остается.

«— Пусть так, — ответил мой посетитель. — Лэньон,

вы помните нашу профессиональную клятву? <...> А те-
перь... теперь человек, столь долго исповедовавший
самые узкие и грубо материальные взгляды, отрицавшие
самую возможность трансцендентной медицины, сме-
явшийся над теми, кто был талантливей, — смотри!

Он поднес мензурку к губам и залпом выпил ее

содержимое. Раздался короткий вопль, он покачнулся,
зашатался, схватился за стол, глядя перед собой нали-
тыми кровью глазами, судорожно глотая воздух от-

крытым ртом; и вдруг я заметил, что он меняется...
становится словно больше... его лицо вдруг почернело,
черты расплылись, преобразились — и в следующий миг
я вскочил, отпрянул к стене и поднял руку, заслоняясь
от этого видения, теряя рассудок от ужаса.

— Боже мой! — вскрикнул я и продолжал твердить

"Боже мой!", ибо передо мной, бледный, измученный,

ослабевший, шаря перед собой руками, точно человек,

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 265

воскресший из мертвых, — передо мной стоял Генри

Джекил!

Я не решаюсь доверить бумаге то, что он рассказал мне

за следующий час. Я видел то, что видел, я слышал то, что

слышал, и моя душа была этим растерзана; однако теперь,

когда это зрелище уже не стоит перед моими глазами, я

спрашиваю себя, верю ли я в то, что было, — и не знаю

ответа. <...> Но даже в мыслях я не могу без содрогания

обратиться к той бездне гнуснейшей безнравственности,

которую открыл мне этот человек, пусть со слезами рас-

каяния. Я скажу только одно, Аттерсон, но этого (если вы

заставите себя поверить) будет достаточно. Тот, кто про-

крался ко мне в дом в ту ночь, носил — по собственному

признанию Джекила — имя Хайда, и его разыскивали по

всей стране как убийцу Кэрью».

Письмо доктора Лэньона оставляет достаточно не-

определенности, которая рассеивается по прочтении

Аттерсоном «Исчерпывающего объяснения Генри Дже-

кила», замыкающего рассказ. Джекил сообщает, как

стремление скрыть свои юношеские развлечения выли-

лось у него в пагубную привычку к двойной жизни.

«Таким образом, я стал тем, чем стал, не из-за своих

довольно безобидных недостатков, а из-за бескомпро-

миссности моих лучших стремлений — те области добра

и зла, которые сливаются в противоречиво двойствен-

ную природу человека, в моей душе были разделены

гораздо более резко и глубоко, чем они разделяются в

душах подавляющего большинства людей». Его научные

занятия, тяготевшие к области мистического и транс-

цендентного, в конце концов привели его к уяснению

той истины, «что человек на самом деле не един, но

двоичен»: «Еще задолго до того, как мои научные изыс-

кания открыли передо мной практическую возможность

такого чуда, я с наслаждением, точно заветной мечте,

предавался мыслям о полном разделении этих двух

элементов. Если бы только, говорил я себе, их можно

было расселить в отдельные тела, жизнь освободилась

бы от всего, что делает ее невыносимой; дурной близнец

пошел бы своим путем, свободный от высоких стремле-

ний и угрызений совести добродетельного двойника, а

тот мог бы спокойно и неуклонно идти своей благой

266 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

стезей, творя добро, согласно своим наклонностям и не

опасаясь более позора и кары, которые прежде мог бы

навлечь на него соседствовавший с ним носитель зла.

Это насильственное соединение в одном пучке двух

столь различных прутьев, эта непрерывная борьба двух

враждующих близнецов в истерзанной утробе души

были извечным проклятием человечества. Но как же их

разъединить?»

Далее следует яркое описание того, как доктор Дже-

кил открывает чудодейственный напиток и, отведав его,

превращается в мистера Хайда, который «был единст-

венным среди всего человечества чистым воплощением

зла»: «Я медлил перед зеркалом не долее минуты — мне

предстояло проделать второй и решающий опыт: я дол-

жен был проверить, смогу ли я вернуть себе прежнюю

личность или мне придется, не дожидаясь рассвета,

бежать из дома, переставшего быть моим. Поспешив

назад в кабинет, я снова приготовил и испил магическую

чашу, снова испытал муки преображения и очнулся уже

с характером, телом и лицом Генри Джекила».

Сначала все обстоит благополучно. «Я был первым

человеком, которого общество видело облаченным в

одежды почтенной добродетели и который мог в мгно-

вение ока сбросить с себя этот временный наряд, и,

подобно вырвавшемуся на свободу школьнику, кинуть-

ся в море распущенности. Но в отличие от этого школь-

ника мне в моем непроницаемом плаще не грозила

опасность быть узнанным. Поймите, я ведь просто не

существовал. Стоило мне скрыться за дверью лаборато-

рии, в одну-две секунды смешать и выпить питье — я

бдительно следил за тем, чтобы тинктура и порошки

всегда были у меня под рукой, — и Эдвард Хайд, что бы

он ни натворил, исчез бы, как след дыхания на зеркале,

а вместо него в кабинете оказался бы Генри Джекил,

человек, который, мирно трудясь у себя дома при свете

полночной лампы, мог бы смеяться над любыми подо-

зрениями». Нам почти ничего не сообщается об утехах,

которым предается Джекил в образе Хайда, пока совесть

его спит глубоким сном; то, что у Джекила было «не

очень достойным, но и только», у Хайда превращается

в «нечто чудовищное». «Этот фактотум, которого я

вызвал из своей собственной души и послал одного

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 267

искать наслаждений на его лад, был существом по самой

своей природе злобным и преступным; каждое его дей-

ствие, каждая мысль диктовались себялюбием, с живот-

ной жадностью он упивался чужими страданиями и не

знал жалости, как каменное изваяние». Так мы узнаем

о садизме Хайда.

Затем положение начинает ухудшаться. Облекаться в

тело Джекила становится все труднее. Порой приходится

прибегать к двойной дозе

 а как-то раз, рискуя

жизнью, даже к тройной. Однажды питье не подействова-

ло вовсе. Через некоторое время, проснувшись утром в

своем в доме на площади, Джекил принимается лениво

размышлять над тем, почему ему кажется, что он находит-

ся не у себя в спальне, а в комнатушке Хайда в Сохо. «Я

все еще был занят этими мыслями, как вдруг в одну из

минут пробуждения случайно взглянул на свою руку. Как

вы сами не раз говорили, рука Генри Джекила по форме

и размерам была настоящей рукой врача — крупной,

сильной, белой и красивой. Однако лежавшая на одеяле

полусжатая в кулак рука, которую я теперь ясно разгля-

дел в желтоватом свете позднего лондонского утра, была

худой, жилистой, узловатой, землисто-бледной и густо

поросшей жесткими волосами. Это была рука Эдварда

Хайда. <...> Да, я лег спать Генри Джекилом, а проснул-

ся Эдвардом Хайдом». Ему удается пробраться в лабо-

раторию и вернуть себе облик доктора Джекила, однако

глубокое потрясение, вызванное непроизвольным пре-

вращением, приводит его к решению отказаться от

двойного существования. «Да, я предпочел пожилого

доктора, втайне не удовлетворенного жизнью, но окру-

женного друзьями и лелеющего благородные надежды;

я предпочел его и решительно простился со свободой,

относительной юностью, легкой походкой, необуздан-

ностью порывов и запретными наслаждениями — со

всем тем, чем был мне дорог облик Эдварда Хайда».

Два месяца Джекил свято соблюдает свой обет, од-

нако так и не отказывается от дома в Сохо и не унич-

тожает одежду Эдварда Хайда, которая лежит наготове

У

 в лаборатории. И приходит минута душевной

слабости: «Мой Дьявол слишком долго изнывал в тем-

нице, и наружу он вырвался с ревом. Я еще не допил

своего состава, как уже ощутил неудержимое и яростное

268 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

желание творить зло». Учтивость сэра Дэнверса Кэрью

приводит его в бешенство, и он зверски убивает пожи-

лого джентльмена. Упиваясь восторгом при каждом

ударе, он вдруг ощущает в сердце леденящий ужас.

«Туман рассеялся, я понял, что мне грозит смерть, и

бежал от места своего разгула, ликуя и трепеща од-

новременно, — удовлетворенная жажда зла наполняла

меня радостью, а любовь к жизни была напряжена, как

струна скрипки. Я бросился в Сохо и для верности

уничтожил бумаги, хранившиеся в моем тамошнем до-

ме; затем я снова вышел на освещенные фонарями

улицы все в том же двойственном настроении — я

смаковал мое преступление, беззаботно обдумывал,

какие еще совершу в будущем, и в то же время продол-

жал торопливо идти, продолжал прислушиваться, не

раздались ли уже позади меня шаги отмстителя. Хайд

весело напевал, составляя напиток, и выпил его за

здоровье убитого. Но не успели еще стихнуть муки

преображения, как Генри Джекил, проливая слезы сми-

ренной благодарности и раскаяния, упал на колени и

простер в мольбе руки к небесам».

С чувством облегчения Джекил понимает, что про-

блема его решена, что он никогда не отважится при-

нять облик Хайда, которому грозит эшафот. Несколько

месяцев он ведет полезную и чистую жизнь, однако

душевная двойственность по-прежнему остается его

проклятием;

 сторона моей натуры, которую

я столь долго лелеял и лишь так недавно подавил и

сковал, начала злобно бунтовать и требовать выхода».

Не рискуя воскрешать Хайда, он начинает потакать

тайным грехам уже в собственном обличье. Краткая

уступка злу безвозвратно расстроила равновесие его

души. Однажды он оказывается в Риджент-парке.

моему телу вдруг пробежала судорога, я ощутил мучи-

тельную дурноту и ледяной озноб. Затем они прошли, и

я почувствовал слабость, а когда оправился, то заметил,

что характер моих мыслей меняется и на смену прежне-

му настроению приходит дерзкая смелость, презрение к

опасности, пренебрежение к узам человеческого долга.

Я посмотрел на себя и увидел, что одежда повисла

мешком на моем съежившемся теле, что рука, лежащая

на колене, стала жилистой и волосатой. Я вновь прев-