Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

254 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

врача девочка, они сталкивались. Джаггернаут

1

 в чело-

веческом облике наступал на ребенка и спокойно шел

дальше, не обращая внимания на стоны бедняжки.

Потом перед его мысленным взором возникала спальня

в богатом доме, где в постели лежал его друг доктор

Джекил, грезил во сне и улыбался, но тут дверь спальни

отворялась, занавески кровати откидывались, спящий

просыпался, услышав оклик, и у его изголовья выраста-

ла фигура, облеченная таинственной властью, — даже в

этот глухой час он вынужден был вставать и исполнять

ее веления. Эта фигура в двух своих ипостасях пресле-

довала нотариуса всю ночь напролет; если он ненадолго

забывался сном, то лишь для того, чтобы вновь ее

увидеть: она еще более беззвучно кралась по затихшим

домам или еще быстрее, еще стремительнее — с голо-

вокружительной быстротой — мелькала в еще более

запутанных лабиринтах освещенных фонарями улиц, на

каждом углу топтала девочку и ускользала прочь, не

слушая ее стонов. И по-прежнему у этой фигуры не

было лица».

Аттерсон принимает решение выследить мистера

Хайда; в любое время суток, когда позволяют дела, он

ведет наблюдение за дверью, и наконец ему удается

увидеть мистера Хайда: «Он был невысок, одет очень

просто, но даже на таком расстоянии нотариус почув-

ствовал в нем что-то отталкивающее». (Энфилд тоже

отметил: «Я сразу же проникся к этому молодчику

ненавистью и омерзением».) Аттерсон заговаривает с

Хайдом и под каким-то предлогом просит показать ему

лицо, которое Стивенсон до этого момента намеренно

не описывал. Аттерсон, однако, не много сообщает

читателю: «Мистер Хайд был бледен и приземист, он

производил впечатление урода, хотя никакого явного

уродства в нем заметно не было, улыбался он крайне

неприятно, держался с нотариусом как-то противоесте-

ственно робко и в то же время нагло, а голос у него был

сиплый, тихий и прерывистый — все это говорило про-

тив него, но и все это, вместе взятое, не могло объяс-

нить, почему мистер Аттерсон почувствовал дотоле ему

 Статуя Кришны, вывозимая на ежегодном празднестве; под

колесами повозки находили добровольную смерть фанатики-верую-

щие.

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 255

неизвестное отвращение, гадливость и страх. <...> Мой

бедный, бедный Генри Джекил, на лице твоего нового

друга явственно видна печать Сатаны».

Аттерсон отправляется на площадь, звонит в дверь,

осведомляется у дворецкого Пула, дома ли мистер Дже-

кил, и Пул отвечает, что доктор вышел. Правильно ли,

что Хайд вошел в прозекторскую в отсутствие хозяина

дома, спрашивает Аттерсон, и в ответ дворецкий сооб-

щает, что доктор дал мистеру Хайду ключ, а слугам

приказал исполнять распоряжения этого господина.

«— Мне, кажется, не приходилось встречаться с мис-

тером Хайдом здесь? — спросил Аттерсон.

— Нет, нет, сэр. Он у нас никогда не обедает, —

выразительно ответил дворецкий. — По правде говоря,

в доме мы его почти не видим; он всегда приходит и

уходит через лабораторию».

Аттерсон подозревает, что здесь замешаны какие-то

старинные грехи, и собирается предложить Джекилу

свою помощь. Вскоре предоставляется удобный случай,

однако доктор отказывается от его услуг.

«Вы не понимаете, в каком я нахожусь положении, —

сбивчиво ответил доктор. — Оно крайне щекотливо,

Аттерсон, крайне щекотливо и странно, очень странно.

Это один из тех случаев, когда словами делу не помо-

жешь». Однако он прибавляет: «Чтобы успокоить ваше

доброе сердце, я скажу вам одну вещь: стоит мне захо-

теть, и я легко и навсегда избавлюсь от мистера Хайда.

Даю вам слово». Разговор кончается тем, что Аттерсон

скрепя сердце соглашается оградить права Хайда, когда

доктора Джекила «не станет».

После убийства Кэрью история начинает прояснять-

ся. Некая служанка с романтическими склонностями

предается мечтам при лунном свете и видит из окна, как

красивый пожилой джентльмен учтиво спрашивает до-

рогу у некоего мистера Хайда, который однажды прихо-

дил к ее хозяину и возбудил в ней неприязнь: «В руках

он держал тяжелую трость, которой все время поигры-

вал; он не ответил ни слова и, казалось, слушал с плохо

скрытым раздражением. Внезапно он пришел в дикую

ярость — затопал ногами, взмахнул тростью и вообще

повел себя, по словам служанки, как буйнопомешан-

256 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

ный. Почтенный старец попятился с недоумевающим и

несколько обиженным видом, а мистер Хайд, словно

сорвавшись с цепи, свалил его на землю ударом трости.

В следующий миг он с обезьяньей злобой принялся

топтать свою жертву и осыпать ее градом ударов —

служанка слышала, как хрустели кости, видела, как

тело подпрыгивало на мостовой, и от ужаса лишилась

чувств».

Пожилой джентльмен нес на почту письмо, адресо-

ванное мистеру Аттерсону. Того вызывают в полицей-

ский участок, где он опознает убитого — это сэр

Дэнверс Кэрью. Он узнает и обломки трости, которую

сам много лет назад подарил доктору Джекилу, и пред-

лагает полицейскому указать дом мистера Хайда в Сохо,

одном из самых скверных районов Лондона. В этом

отрывке Стивенсон использует несколько великолеп-

ных стилистических приемов, в частности аллитера-

цию

1

: «Было уже около девяти часов утра, и город

окутывал первый осенний туман. Небо было скрыто

непроницаемым шоколадного цвета пологом, но ветер

гнал и крутил эти колышущиеся пары, и пока кеб

медленно полз по улицам, перед глазами мистера Аттер-

сона проходили бесчисленные степени и оттенки суме-

рек: то вокруг смыкалась мгла уходящего вечера, то ее

пронизывало густое рыжее сияние, словно жуткий от-

блеск странного пожара, то туман на мгновение рассе-

 В папке В Н. среди цитат из «Заметок о писательском искусстве»

есть такая: «Обычно всем начинающим писателям давался добрый

совет избегать аллитерации, и это был здравый совет, поскольку

страховал от небрежности стиля. При всем при том это полнейшая

ерунда и бред слепцов, которые никогда не

 Красота фразы

или предложения полностью зависит от аллитерации и ассонанса.

Гласный звук требует повтора; согласный требует повтора; и оба молят

о нескончаемых вариациях. Вы можете проследить приключения

буквы в любом особенно понравившемся вам отрывке; и вы, возмож-

но, вдруг обнаружите ее исчезновение, мучительное для слуха; обна-

ружите, как она вновь выпаливает в вас из всех орудий; или переходит

в родственные звуки, как один плавный или губной звук перетекает в

другой. И вы обнаружите еще одно гораздо более необычное обстоя-

тельство. Художественные произведения пишутся для двоякого рода

восприятия — и с их помощью: для некоего внутреннего слуха, спо-

собного улавливать "неслышные мелодии", и для зрения, которое

водит пером и расшифровывает напечатанную фразу». К этому В. Н.

приписывает: «И позвольте мне как читателю добавить: внутреннее

зрение воспринимает ее цвет и смысл». —

 Фр.

 «Неслышные мело-

дии» — из Д. Китса («Ода греческой вазе»,

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 257

ивался совсем и меж свивающихся прядей успевал про-

скользнуть чахлый солнечный луч. И в этом перемен-

чивом освещении унылый район Сохо с его грязными

мостовыми, оборванными прохожими и горящими фо-

нарями, которые то ли еще не были погашены, то ли

были зажжены вновь при столь неурочном и тягостном

вторжении тьмы, — этот район, как казалось мистеру

Аттерсону, мог принадлежать только городу, привидев-

шемуся в кошмаре».

Хайда дома нет, в комнатах царит величайший бес-

порядок, ясно, что убийца бежал. В тот же день Аттер-

сон отправляется к Джекилу, и тот принимает его в

лаборатории. «В камине горел огонь, лампа на камин-

ной полке была зажжена, так как туман проникал даже

в дома, а возле огня сидел доктор Джекил, бледный и

измученный. Он не встал навстречу гостю, а только

протянул ему ледяную руку и поздоровался с ним голо-

сом, совсем не похожим на прежний». Аттерсон спра-

шивает, не укрывает ли он здесь Хайда.

«Аттерсон, клянусь Богом! — воскликнул доктор. —

Клянусь Богом, я никогда больше его не увижу. Даю вам

слово чести, что в этом мире я отрекся от него навсегда.

С этим покончено. Да к тому же он и не нуждается в

моей помощи; вы не знаете его так, как знаю я: он нашел

себе надежное убежище, очень надежное! И — помяните

мое слово — больше о нем никто никогда не услышит».

Доктор показывает Аттерсону письмо за подписью «Эд-

вард Хайд», в котором сообщается, что его благодетель

может не тревожиться, поскольку у пишущего есть

верное и надежное средство спасения. В ответ на рас-

спросы адвоката Джекил признается, что это Хайд

продиктовал ему условия завещания, и Аттерсон по-

здравляет его со спасением от верной гибели.

«Куда важнее другое! — угрюмо возразил доктор. —

Я получил хороший урок! Бог мой, Аттерсон, какой я

получил урок! — И он на мгновение закрыл лицо ру-

ками».

Затем Аттерсон узнает от своего помощника, что

почерк Хайда очень похож на почерк Джекила, хотя

наклон у них разный. «"Как! — думал он. — Генри

Джекил совершает подделку ради спасения убийцы!" И

кровь застыла в его жилах».

258 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

Стивенсон поставил перед собой необычайно слож-

ную художественную задачу; посмотрим, сумел ли он ее

решить. Для этого разобьем ее на части:

1. Чтобы придать фантастической истории прав-

доподобие, он хочет пропустить ее через восприятие

весьма прозаических натур — Аттерсона и Энфилда,

которые, несмотря на все свое здравомыслие, должны-

таки ощутить в Хайде нечто странное и пугающее.

2. Эти два флегматика призваны внушить читателю

отвращение к Хайду, но при этом автор не может

позволить им примечать детали, поскольку они не ху-

дожники и не ученые люди, как доктор Лэньон.

3. Итак, если Стивенсон сделает Энфилда и Аттер-

сона слишком обыкновенными простаками, они не

смогут выразить даже смутную неприязнь, которую вы-

зывает у них Хайд. Вдобавок читателя интересует не

только их реакция — он хочет своими глазами увидеть

лицо Хайда.

4. Однако автор сам недостаточно четко видит лицо

Хайда и может описать его лишь косвенно, словами

Энфилда или Аттерсона, прибегая к услугам воображе-

ния и домысла, что вряд ли можно счесть подходящей

манерой выражения для столь уравновешенных натур.

По-моему, единственный способ решить эту задачу

в данных обстоятельствах — это сделать так, чтобы Хайд

вызывал у Энфилда и Аттерсона не только содрогание

и отвращение, но и нечто большее. Мне кажется, по-

трясение, испытанное Энфилдом и Аттерсоном при

встрече с Хайдом, пробуждает дремлющего в них худож-

ника. В противном случае тонкость восприятия, что

сквозит в рассказе Энфилда о том, как он брел по

пустым освещенным улицам, а затем стал свидетелем

бесчеловечного поступка Хайда, и яркие образы сна,

который привиделся Аттерсону после того, как он ус-

лышал этот рассказ, можно объяснить лишь грубым

вмешательством автора, навязавшего этим персонажам

свой набор художественных ценностей, свой язык и

интонацию. Занятная проблема.

Существует и другая. Стивенсон предлагает нам чет-

кое, убедительное описание событий, влагая его в уста

скучных лондонских джентльменов, однако с ним кон-