Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 249

Под действием чудесного напитка зло сгущается

и переходит, или обособляется, в

И все же, если приглядеться к Хайду, то можно

заметить, что над ним, содрогаясь от ужаса, но неот-

ступно парит то, что осталось от Джекила, — подобие

туманного кольца, или ореола, словно темный сгусток

зла выпал из кольца добра, но само это кольцо не

исчезло: Джекил все еще стремится вернуться в свой

облик. И это очень важно.

Стало быть, превращение Джекила подразумевает не

полную метаморфозу, но концентрацию наличного в

нем зла. Джекил не является чистым воплощением

 а Хайд (якобы оборотная сторона Джекила) —

чистым воплощением зла; как частицы недостойного

Хайда обитают внутри вполне достойного Джекила, так

250 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

над Хайдом витает ореол Джекила, ужасающегося по-

рочности своей худшей половины.

Дом Джекила, олицетворяя отношения этих двух

персонажей, принадлежит наполовину Джекилу, напо-

ловину Хайду. Когда в один из воскресных дней Ат-

терсон со своим другом Энфилдом прогуливаются по

Лондону, они попадают на некую улочку в деловом

квартале, небольшую и, что называется, тихую, хотя по

будним дням там идет бойкая торговля: «Даже в воскре-

сенье, когда улочка прятала наиболее пышные свои

прелести и была пустынна, все же по сравнению с

окружающим убожеством она сияла, точно костер в

лесу, — аккуратно выкрашенные ставни, до блеска на-

чищенные дверные ручки и общий дух чистоты и весе-

лости сразу привлекали и радовали взгляд случайного

прохожего.

Через две двери от угла, по левой стороне, если идти

к востоку, линия домов нарушалась входом во двор, и

как раз там высилось массивное здание. Оно было

двухэтажным, без единого окна — только дверь внизу да

слепой лоб грязной стены над ней — и каждая его черта

свидетельствовала о длительном и равнодушном небре-

жении. На облупившейся, в темных разводах двери не

было ни звонка, ни молотка. Бродяги устраивались

отдохнуть в ее нише и зажигали спички о ее панели,

дети играли "в магазин" на ступеньках крыльца, школь-

ник испробовал остроту своего ножика на резных за-

витушках, и уже много лет никто не прогонял этих

случайных гостей и не старался уничтожить следы их

бесчинств».

Именно этой дверью, на которую Энфилд тростью

указывает Аттерсону, пользовался мерзостный злодей,

хладнокровно наступивший на споткнувшуюся девочку;

когда же Энфилд схватил его за ворот, он согласился

уплатить родителям девочки сто фунтов. Отперев эту

дверь ключом, злодей возвратился с десятью фунтами

золотом и чеком на предъявителя, где стояла подпись

доктора Джекила, впоследствии оказавшаяся подлин-

ной. Энфилд приходит к выводу, что тут кроется шан-

таж. Он продолжает: «Собственно говоря, его нельзя

назвать жилым домом. Других дверей в нем нет, а этой,

да и то лишь изредка, пользуется только наш молодчик.

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 251

Во двор выходят три окна, но они расположены на

втором этаже, а на первом этаже окон нет вовсе; окна

эти всегда закрыты, но стекло в них протерто. Из трубы

довольно часто идет дым, следовательно, в доме все-

таки кто-то живет. Впрочем, подобное свидетельство

нельзя считать неопровержимым, так как дома тут стоят

столь тесно, что трудно сказать, где кончается одно

здание и начинается другое».

За углом находится площадь, окруженная старин-

ными красивыми особняками, в большинстве утратив-

шими былое величие и сдающимися поквартирно и

покомнатно. «Но один из этих домов, второй от угла,

по-прежнему оставался особняком и дышал богатством

и комфортом». Аттерсон стучит в дверь и спрашивает,

дома ли его друг доктор Джекил. Ему известно, что

дверь, через которую входил мистер Хайд, — это дверь

бывшей прозекторской, оставшейся от прежнего вла-

дельца дома, хирурга, и примыкающей к элегантному

особняку, выходящему на площадь. Доктор Джекил

переоборудовал ее в химическую лабораторию, и имен-

но здесь (как мы узнаем позже) происходят его пре-

вращения в мистера Хайда, который на это время

поселяется в этом крыле.

Подобно Джекилу, в котором перемешались добро и

зло, его жилище тоже неоднородно; дом Джекила не-

обыкновенно точный символ, точное выражение связи

между ним и Хайдом. Мы видим на рисунке

1

, что

дальнее, глядящее на восток парадное в доме Джекила

выходит на площадь. А таинственная дверь, которой

пользуется Хайд, ведет на улочку сбоку того же квартала,

причудливо искаженного скоплением других строений

и внутренних дворов. Итак, в комбинированном доме

Джекила с его покойным, просторным холлом есть

коридоры, ведущие в логово Хайда, в бывшую прозек-

торскую, а теперь лабораторию Джекила, где доктор

производит не столько вскрытия, сколько химические

опыты. Чтобы исподволь создать мир, в котором стран-

ное преображение со слов самого доктора Джекила

воспринималось бы читателем как добротная художест-

 В оригинале воспроизводится исполненный студентом план дома

Джекила с поправками В. Н.

252 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

венная реальность, чтобы читателю, иначе говоря, со-
общилось такое умонастроение, когда он не задастся

вопросом, возможно ли такое преображение, Стивенсон
применяет самые разные приемы — образы, интонация,
фигуры речи и, разумеется, ложные ходы. Нечто подоб-
ное проделывает Диккенс в «Холодном доме», когда
благодаря тонкому подходу и виртуозной прозе совер-
шает чудо: доподлинно веришь в самовозгорание нака-
чавшегося джином старика, от которого остается кучка
пепла.

* * *

Цель Стивенсона-художника состояла в том, чтобы

«фантастическая драма разворачивалась в присутствии

заурядных здравомыслящих людей», в знакомой читате-

лям Диккенса обстановке, на фоне холодного лондон-

ского тумана, уродливых домов, серьезных пожилых

джентльменов, потягивающих выдержанный портвейн,

семейных адвокатов и преданных дворецких, на фоне

скрытых пороков, таящихся за стенами богатых особ-

няков, в одном из которых живет Джекил, холодных

рассветов и щегольских кебов. Аттерсон, нотариус

Джекила, «добропорядочный, сдержанный, приятный,

надежный, прямой и решительный человек; то, что

подобные люди считают "реальным", читатель тоже

неизбежно сочтет реальным». Друг Аттерсона Энфилд

назван в повести «далеко не впечатлительным», это

крепкий молодой человек, откровенно скучающий (не-

одолимая скука и сводит его с Аттерсоном). Этого-то

наводящего скуку, лишенного воображения и не слиш-

ком наблюдательного Энфилда Стивенсон выбирает для

того, чтобы поведать начало истории. Энфилд даже не

догадывается, что дверь, из которой Хайд выносит чек

с подписью Джекила, ведет в лабораторию доктора.

Аттерсон, однако, тотчас же улавливает связь, и история

начинается.

Хотя для Аттерсона непривычное равнозначно не-

приличному, после рассказа Энфилда он уже дома из-

влекает из сейфа завещание Джекила, написанное

доктором собственноручно (ибо Аттерсон наотрез отка-

зался участвовать в его составлении), и перечитывает

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 253

 «согласно воле завещателя, все имущество Генри

Джекила, доктора медицины, доктора права, члена Ко-

ролевского общества и т. д., переходило "его другу и

благодетелю Эдварду Хайду" не только в случае смерти,

но и в случае "исчезновения или необъяснимого отсут-

ствия означенного доктора Джекила свыше трех ка-

лендарных месяцев"; означенный Эдвард Хайд также

должен был вступить во владение его имуществом "без

каких-либо дополнительных условий и ограничений,

если не считать выплаты небольших сумм слугам док-

тора". Этот документ давно уже оскорблял Аттерсона,

но до сих пор его негодование питалось тем, что он

ничего не знал о наследнике; «теперь же оно обрело

новую пищу в том, что он узнал о мистере Хайде

 (из

рассказа Энфилда о злобном карлике и девочке.

 —

 В. Н.).

Пока имя Хайда оставалось для него только именем,

положение было достаточно скверным. Однако оно

стало еще хуже, когда это имя начало облекаться омер-

зительными качествами и из зыбкого смутного тумана,

столь долго застилавшего его взор, внезапно возник

сатанинский образ.

— Мне казалось, что это простое безумие, — про-

бормотал нотариус, убирая ненавистный документ в

сейф. — Но я начинаю опасаться, что за этим кроется

какая-то позорная тайна».

Аттерсон отправляется спать, и в его голове оживает

услышанный рассказ. «Я возвращался домой откуда-то

с края света часа в три по-зимнему темной ночи, и путь

мой вел через кварталы, где буквально ничего не было

видно, кроме фонарей. Улица за улицей, где все спят,

улица за улицей освещенные, словно для какого-нибудь

торжества, и опустелые, как церковь...» (Энфилд —

скучный, пресный человек, но Стивенсон-художник

просто не мог удержаться и не подарить ему фразу об

освещенных улицах, где все спят, опустелых, словно

церковь.) В голове у дремлющего Аттерсона эта фраза

разрастается и отдается эхом, дробится на множество

отражений «в его сознании, точно свиток с огненными

картинами, развертывалась история, услышанная от

мистера Энфилда. Он видел перед собой огромное поле

фонарей ночного города, затем появлялась фигура то-

ропливо шагающего мужчины, затем — бегущая от