Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 245

ние мучительных превращений доктора Джекила в

Хайда привлекает богатством красок. Стивенсон вы-

нужден во многом полагаться на стиль, чтобы решить

две трудные задачи: во-первых, убедить читателя в том,

что чудодейственный напиток готовится из обычных

аптекарских порошков, и, во-вторых, сделать правдопо-

добной дурную сторону натуры Джекила до и после его

превращений в Хайда

1

. «Вот куда уже привели меня мои

размышления, когда, как я упоминал, на лабораторном

столе забрезжил путеводный свет. Я начал осознавать

глубже, чем кто-либо это осознавал прежде, всю зыбкую

нематериальность, всю облачную бесплотность столь

неизменного на вид тела, в которое мы облечены. Я об-

наружил, что некоторые вещества обладают свойством

колебать и преображать эту мышечную оболочку, как

ветер, играющий с занавесками в беседке. <...> Я не

только распознал в моем теле всего лишь эманацию и

ореол неких сил, составляющих мой дух, но и сумел

приготовить препарат, с помощью которого эти силы

лишались верховной власти, и возникал второй облик,

который точно так же принадлежал мне, хотя он был

 В стивенсоновской папке В. Н. хранятся четыре страницы цитат,

перепечатанных из «Заметок о писательском искусстве» Стивенсона,

которые В.

 зачитывал студентам. Одну из них уместно привести:

«Переход от вереницы плоских суждений летописца прежних времен

к плотному, светящемуся потоку в высшей степени организованного

повествования немыслим без изрядной доли философии и остроумия.

Философию мы видим ясно, признавая за синтезирующим писателем

гораздо более глубокий и воодушевляющий взгляд на жизнь и гораздо

более острое чувство поколения и взаимосвязи событий. Может пока-

заться, что остроумие ныне утеряно; однако это не так, ведь именно

остроумие, бесконечные выдумки, ловкое преодоление препятствий,

пальба по двум целям сразу, вот эти два апельсина, одновременно

кувыркающиеся в воздухе, — это и приводит читателя в восторг

независимо от того, сознательно это делается или нет. Более того,

непризнанное остроумие является необходимым инструментом той

философии, которой мы восхищаемся. Стало быть, наиболее совер-

шенным является не самый естественный стиль, как полагают глупцы,

ибо естественнее всего нечленораздельное бормотание летописца, но

тот стиль, который незаметно достигает высшей степени изящества и

полноты смысла, а если и заметно, то с огромным преимуществом для

понимания и выразительности. Даже нарушение так называемого

естественного порядка проясняет мысль; и именно посредством наме-

ренной перестановки составные части высказывания выстраиваются

наиболее выгодным образом, а этапы сложного действия толково

сводятся воедино.

Итак, кружево, узоры, ткань одновременно эмоциональная и

логическая, изящная и полная смысла текстура — вот что такое стиль,

вот что составляет основу писательского мастерства». —

 Фр. Б.

246 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

выражением и нес на себе печать одних низших элемен-

тов моей души

1

.

Я долго колебался, прежде чем рискнул подвергнуть

эту теорию проверке практикой. Я знал, что опыт легко

может кончиться моей смертью: ведь средство, столь

полно подчиняющее себе самый оплот человеческой

личности, могло вовсе уничтожить призрачный ковчег

духа, который я надеялся с его помощью только преоб-

разить, — увеличение дозы на ничтожнейшую частицу,

мельчайшая заминка в решительный момент неизбежно

привели бы к роковому результату. Однако соблазн

воспользоваться столь необыкновенным, столь неслы-

ханным открытием в конце концов возобладал над

всеми опасениями. Я уже давно изготовил тинктуру,

купил у некой оптовой фирмы значительное количество

той соли, которая, как показали мои опыты, была

последним необходимым ингредиентом, и вот в одну

проклятую ночь я смешал элементы, увидел, как они

закипели и задымились в стакане, а когда реакция

завершилась, я, забыв про страх, выпил стакан до дна.

Тотчас я почувствовал мучительную боль, ломоту в

костях, тягостную дурноту и такой ужас, какого челове-

ку не дано испытать ни в час рождения, ни в час смерти.

Затем эта агония внезапно прекратилась, и я пришел в

себя, словно после тяжелой болезни. Все мои ощущения

как-то переменились, стали новыми, а потому неопи-

суемо сладостными. Я был моложе, все мое тело про-

низывала приятная и счастливая легкость, я ощущал

бесшабашную беззаботность, в моем воображении мчался

вихрь беспорядочных чувственных образов, узы долга

распались и более не стесняли меня, душа обрела неве-

домую прежде свободу, но далекую от безмятежной

невинности. С первым же дыханием этой новой жизни

я понял, что стал более порочным, несравненно более

порочным — рабом таившегося во мне зла, и в ту минуту

эта мысль подкрепила и опьянила меня, как вино.

Я простер вперед руки, наслаждаясь непривычностью

этих ощущений, и тут внезапно обнаружил, что стал

гораздо ниже ростом. <...> И если лицо одного дышало

добром, лицо другого несло на себе ясный и размашис-

 «Стало быть, здесь дуализм не «тела и души», а «добра и зла».

(Замечание В. Н. на полях его экземпляра. —

 Фр. Б.)

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 247

тый росчерк зла. Кроме того, зло (которое я и теперь не

могу не признать губительной стороной человеческой

натуры) наложило на этот облик отпечаток уродства и

гнилости. И все же, увидев в зеркале этого безобразного

истукана, я почувствовал не отвращение, а внезапную

радость. Ведь это тоже был я. Образ в зеркале казался

мне естественным и человеческим. На мой взгляд, он

был более четким отражением духа, более выразитель-

ным и гармоничным, чем та несовершенная и двойст-

венная внешность, которую я до тех пор привык

называть своей. И в этом я был, без сомнения, прав.

Я замечал, что в облике Эдварда Хайда я внушал фи-

зическую гадливость всем, кто приближался ко мне.

Этому, на мой взгляд, есть следующее объяснение:

обычные люди представляют собой смесь добра и зла, а

Эдвард Хайд был единственным среди всего человече-

ства чистым воплощением зла

1

».

Имена Джекил и Хайд — скандинавского происхожде-

ния, подозреваю, что Стивенсон отыскал их на той же

странице старой книги имен, что и я. Хайд — производное

от англосаксонского

 по-датски hide, что означает

«гавань, пристанище». А Джекил происходит от датского

имени

 — «ледяной». Не зная этой простой этимо-

логии, можно навыдумывать Бог знает каких символичес-

ких значений, особенно в случае с Хайдом; наиболее

очевидное из них, что Хайд — это убежище Джекила,

совмещающего в себе добродушного доктора и убийцу.

В расхожих представлениях об этой редко читаемой

книге совершенно упускаются из виду три важных по-

ложения:

1. Добродетелен ли Джекил? Нет, он составная на-

тура, смесь добра и зла, препарат, на 99% состоящий из

раствора джекилита и на 1% — из Хайда (или гидатиды,

от греческого «вода», что в зоологии означает крошеч-

ную кисту в теле человека или животного, наполненную

прозрачной жидкостью, внутри которой плавают личин-

ки эхинококка, — великолепное устройство, по крайней

мере для

 Таким образом, мистер

Хайд в некотором смысле паразитирует на докторе

Джекиле, однако должен предупредить, что, выбирая

 Перевод И. Гуровой цит. по:

 Стивенсон Р. Л.

 Собр. соч.: В 5 Т. —

М,: Правда,  1 9 8 1 . - Т . 1.

248 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

имя, Стивенсон ничего такого не знал). С викториан-

 точки зрения мораль доктора Джекила небезупреч-

на. Он лицемер, тщательно скрывающий свои грешки.

Он злопамятен — так и не простил доктору Лэньону

расхождения в научных взглядах. Он склонен к безрас-

судному риску. Хайд слит с ним воедино, влит в него.

Из этой смеси добра и зла в докторе Джекиле можно

извлечь чистое зло, выделив его в осадок в виде Хайда —

слово «осадок» здесь употребляется в химическом смыс-

ле, поскольку нечто от составной натуры Джекила все

же остается где-то в стороне, с ужасом наблюдая за

бесчинствами Хайда.

2. В действительности Джекил не превращается в

Хайда, а выделяет из себя чистое зло, которое становит-

ся Хайдом, — вот почему Хайд мельче крупного Джеки-

ла: в последнем преобладает добро.

3. В повести на самом деле три персонажа: Джекил,

Хайд и некто третий — то, что остается от Джекила,

когда возникает Хайд.

Эту ситуацию можно проиллюстрировать следую-

щим образом.

Генри Джекил

(большой)

Эдвард Хайд

(маленький)

Вглядевшись, вы увидите, что в большого, светлого,

уютно-домашнего Джекила вкраплены ростки зла.

/

V\

ч

/

/

ч